Илья Константинов (ivkonstant) wrote,
Илья Константинов
ivkonstant

И вновь о том, что произошло 25 лет назад. Небольшой мемуарчик..
Только что прилетел из США и тут же уснул. Проснулся я поздно.  Посмотрел на часы – 19 августа 1991 года 9 часов утра. Надо в Верховный  Совет на работу.
В чем ехать? Погода теплая. Настроение превосходное. Еще не зная, что ждет впереди, выбрал единственный светлый полотняный костюм, белую рубашку и галстук -  ярких праздничных тонов.
Водитель – молодой русоволосый парень в светлой  рубашке и тщательно отутюженных брюках привычно распахнул дверцу:
-- На Краснопресненскую?
-- Конечно.
-- Попробуем.
-- А в чем проблема?
-- Войска в городе.
-- Не понял, - я тупо уставился на водителя, - Какие войска?
-- Вы что, не в курсе?
-- Нет.
Водитель включил радио.  Диктор железобетонным голосом читал: «Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР полностью отдает себе отчет о глубине поразившего страну кризиса, он принимает на себя ответственность за судьбу Родины и преисполнен решимости принять самые серьезные меры по скорейшему выводу государства и общества из кризиса».
-- Оппаньки, переворот! – только и нашлось, что сказать.
-- Он самый, - спокойно подтвердил водитель.
А по проспекту Мира в направлении центра города уверенно двигалась армейская колонна,  состоящая из бронетранспортеров и крытых армейских грузовиков, из которых выглядывали любопытные солдатские физиономии.
Как ни гнал водитель свою верную «Волгу», а когда мы подъехали к Верховному Совету, сердце у меня екнуло: возле знакомого здания на Краснопресненской набережной уже стояли танки.
Но боевые машины мирно дремали, прогуливавшиеся около них офицеры спокойно покуривали, оцепления не было,  я привычно прошел мимо белодомовской охраны и поднялся  к себе в кабинет.
Виктор Аксючиц вышагивал по комнате, как зверь по клетке, нервно вороша свои роскошные кудри:
-- Говорят, вот-вот будет штурм! Войска уже подошли.
-- Что-то не похоже.  Я только что проходил мимо. Стволы зачехлены.
-- Все равно будет, – он продолжал ворошить волосы, - Говорят, по городу уже идут аресты.
-- А где Ельцин?
-- Здесь, в здании.
-- А Руцкой, Хасбулатов?
-- Тоже здесь.
-- А Горбачев?
-- Он арестован на своей даче в Форосе. Что делать будем?
--  Надо разобраться в ситуации. Хотя бы телевизор посмотреть. У кого телевизор есть?
-- У Лукина в кабинете.
-- Пошли.
Владимир Петрович Лукин, возглавлявший в Верховном Совете Комитет по международным делам, встретил нас сияющей улыбкой на симпатичном румяном лице:
-- Здорово, ребята, заходите.
Он вовсе не производил впечатления испуганного или подавленного человека, в отличие от его гостей: Ильи Заславского, походившего на только что выпавшего из гнезда вороненка,  и мрачного Николая Травкина, нервно постукивавшего пальцами по подлокотнику кресла. Все смотрели телевизор, на экране которого разыгрывалась вечная драма «Лебединого озера»: черный злодей кружил над поникшей фигурой прекрасной царевны-лебедя.
-- Жалко птичку? – лукаво улыбнулся Лукин.
-- Людей жалко, - скривился как от зубной боли Травкин, - покосят пулеметами.
-- Не торопись, Николай, раньше времени паниковать, - посоветовал Лукин, доставая из шкафа бутылку коньяку и несколько рюмок, - Давайте-ка по чуть-чуть, для успокоения нервов.
-- А что, все-таки, с Михаилом Сергеевичем? – я честно старался уловить суть происходивших событий.
-- Болеет Михаил Сергеевич, - все так же улыбчиво объяснил Лукин, -  Радикулит у него.
-- Так он арестован, или нет?
-- Точной информацией на этот счет не располагаю. Ясно одно:  он находится в Форосе и обязанности президента СССР в настоящий момент не исполняет.
В кабинет без стука залетел Борис Немцов – депутат от Горьковской области и доверенное лицо Ельцина:
-- На Тверской идет митинг против ГКЧП. И у нас люди  собираются. Пошли к народу.
-- Беги, беги! – покровительственно похлопал его по плечу Лукин, - мы еще успеем, намитингуемся.
Стоило Немцову исчезнуть, как на его месте, словно бы из воздуха, материализовался Олег Румянцев – тоже не последний человек в Верховном Совете – недавно назначенный ответственным секретарем Конституционной комиссии Съезда:
-- Обращение к гражданам России почти готово – Ельцин последние правки вносит.  Скоро выйдет к народу, - и испарился так же быстро, как и Немцов.
-- Надо сходить послушать, - согласился Лукин и неожиданно подмигнул мне.
Владимир Петрович Лукин всегда вызывал у меня двойственное чувство:   искренней симпатии и глубокого недоверия. Симпатии – потому что невозможно не симпатизировать умному и обаятельному человеку; а недоверия – ну, сами посудите, мог ли в советской системе координат человек, открыто  демонстрирующий свою оппозиционность, работать на ответственных должностях в Министерстве иностранных дел?   А Лукин работал, и при этом – демонстрировал.  Что-то тут было не так.  Но именно поэтому Владимир Петрович  считался человеком весьма информированным, и его бодрое настроение в тот день – 19 августа – дорогого стоило.
На набережной возле Белого дома уже шумела разношерстная толпа демонстрантов, облепившая неподвижные танки, как муравьи облепляют неповоротливого жука. У некоторых в руках были самодельные плакаты: «Долой ГКЧП», иные выражали свою позицию еще лаконичней: «Ельцин!!!».
Но вот появился и Борис Николаевич в сопровождении своего вечного охранника Коржакова. Со свойственной ему некоторой неуклюжестью он, тем не менее, легко взобрался на один из танков. Никто из военнослужащих не пытался ему помешать. За спиной Ельцина маячила невыразительная физиономия Бурбулиса.  Достав из кармана бумажку, Ельцин начал читать, довольно энергично при этом жестикулируя:
« В ночь с 18 на 19 августа 1991 года отстранен от власти законно избранный президент страны. Какими бы причинами не оправдывалось это отстранение, мы имеем дело с правым реакционным антиконституционным переворотом», - народ затих, внимательно слушали и стоявшие поодаль офицеры, - «Все это заставляет нас объявить незаконным пришедший к власти так называемый комитет… Призываем граждан дать достойный ответ путчистам»!
--Илья, - пошли баррикады строить, - залетевший  в кабинет Румянцев был лихорадочно возбужден.
-- Какие баррикады?
-- Вокруг Верховного Совета. Народ вовсю активничает.
-- Ну, пошли, - согласился я, с грустью посмотрев на свой белый костюм.
Вокруг Белого Дома кипела работа: на Конюшковской улице, неподалеку от Горбатого моста уже сооружали нечто, отдаленно напоминающее баррикаду. Активисты ломами разбивали булыжную мостовую, кто-то катил позаимствованную в соседнем доме металлическую пожарную бочку, несколько молодых парней волокли целую секцию выломанной неподалеку парковой ограды. Я бросился им помогать,  нагнулся, ухватившись за ржавый край решети, поднатужился и… услышал треск лопнувших брюк. Белые штаны в обтяжку, предназначенные для покорения сердец молоденьких москвичек, как выяснилось, совершенно не годились для выполнения погрузочно-разгрузочных работ. Стыдливо прикрыв задницу снятым пиджаком, я поспешил назад – в здание Верховного Совета, на поиски иголки с ниткой. К счастью, необходимые швейные принадлежности вскоре нашлись и, запершись в кабинете, я, как умел, восстановил целостность штанов и душевное равновесие.
И тут опять появился веселый Аксючиц, чей здоровый румянец свидетельствовал о том, что физическая разминка на баррикаде пошла ему только на пользу.
-- Сейчас будут транслировать пресс-конференцию ГКЧП. Айда  смотреть.
-- Опять к Лукину?
-- Да нет, тут рядом кабинет Полосина, у него тоже телевизор. Я с ним договорился.
По внешности председателя Комитета по свободе совести, вероисповеданиям и  благотворительности Вячеслава Полосина с первого взгляда можно было понять, что человек этот относится к духовному сословию.  Даже когда Вячеслав Сергеевич был облачен не в рясу, а в светский костюм, все выдавало в нем служителя культа: мягкие, почти женские руки, не привыкшие иметь дело с объектами материального мира, покатые плечи, приятный округлый живот, и лицо, на котором была написана нездешняя снисходительность к человеческим слабостям.
Он был у себя в кабинете, и встретил нас со всем возможным радушием:
-- Прошу, проходите, сейчас чайку организуем. Людочка!
Появившаяся секретарша, по кошачьим движениям которой можно было предположить, что руки Вячеслава Сергеевича, все же соприкасаются не только со Святыми Дарами, принесла чай и печенье.  Но только мы приступили к чайной церемонии, как экран телевизора, на котором уже не первый час продолжалось противостояние добра и зла,  в интерпретации балета Большого театра, внезапно сморщился и заморгал. Через несколько секунд,  вместо царевны - лебедя мы увидели лицо исполняющего обязанности Президента СССР Геннадия Ивановича Янаева.
Геннадий Иванович выглядел, мягко говоря, не свежо. Из каждой черточки его лица торчали: бессонная ночь (а, может и не одна), неуверенность в своих силах и лютый страх.
-- Дамы и господа! – начал Янаев, и уже по этому обращению, явно адресованному не прильнувшим к телевизорам советским людям, а зарубежным журналистам, чувствовалось, что ничего путного он не скажет.
И действительно дальше пошла какая-то невнятица про состояние здоровья Горбачева, про кризис, способный «поставить под вопрос курс реформ», про спад производства, безвластие и хаос.
-- В этих условиях, - продолжал он, - у нас нет другого выбора, кроме как принять решительные меры, чтобы предотвратить сползание страны к катастрофе.
Произнося эти грозные слова, Геннадий Иванович дергался, кривился, постоянно сморкался, производя впечатление человека, который не способен взять под контроль не только ситуацию в стране, но даже свои собственные трясущиеся руки.
-- Всякие попытки говорить с нашей страной языком диктата, от кого бы они ни исходили, будут решительно пресекаться, - под конец с трудом выдавил из себя Янаев.
-- Ничего у них не получится, -  пренебрежительно махнул рукой Полосин.
-- Почему?
-- Потому, что на них без слез смотреть невозможно. Так и хочется погладить по голове и отвести спать.
-- Не знаю, - засомневался я,  - Мне кажется, они все же пойдут на штурм. У них просто нет другого выхода.
-- Не думаю, однако,  - пожевал губами Полосин, - а Вы, Илья, в комитете у Красавченко?
-- Я, молча,  кивнул головой.
-- Он там не ко двору пришелся, -  особой церемонностью Аксючиц не отличался.
-- Так переходите к нам, - оживился Полосин, - Мы ведь не только религиозными, но и общественными организациями занимаемся. Кстати говоря, Вы к какой партии принадлежите?
-- Беспартийный пока.
-- Чудесно. А у нас собственная партия есть: Российское христианское демократическое движение. Не хотите вступить?
-- Я человек не воцерковленный.
-- Это не беда. Крещеный, надеюсь?
-- Крещеный. Но в церковь хожу редко. Да и, вообще, грешен.
-- Ничего, Вячеслав Сергеевич отпустит тебе грехи. Он ведь протоиерей, - не слишком удачно пошутил Аксючиц.
-- Я за штатом, - скромно потупился Полосин, и тут же, засуетившись, начал собираться, - Рабочий день окончен, пора по домам.

К вечеру на площади у Белого дома собралось уже тысяч пятьдесят москвичей: трехцветные российские флаги, плакаты «Долой ГКЧП», «Диктатуре – Нет!» и, конечно, «Ельцин» - в разных цветах и с множеством восклицательных знаков. С балкона по очереди выступали депутаты, артисты, писатели, призывавшие «защитить молодую российскую демократию». Народ дружно хлопал, но слушал плохо – все ждали Ельцина.
Но сначала выступил Иван Силаев – председатель правительства России:
-- Мы не дрогнем, мы сделаем все, чтобы защитить нашу свободу. Мы безоружны, у нас нет танков, орудий, пушек. Но мы рассчитываем на поддержку россиян и верим – реакция не пройдет!
-- Не-прой-дет! Не-прой-дет! – скандирует площадь.
И вот на балконе появляется Ельцин. Толпа взрывается таким восторженным ревом, что невозможно разобрать его слов
Слышны только обрывки:
-- Дорогие россияне…   антиконституционный переворот…  повернуть вспять… объявлен вне закона…  не допустить бойни… призываем военнослужащих… все на защиту… мировое сообщество… вместе победим!
-- Ель-цин! Ель-цин! Рос-си-я! – бушует площадь.
Народ не расходится: жгут костры, разговаривают, кое-где даже шутят и смеются.
Но тут по толпе разнеслось:
-- Танки, танки!
Огромная масса людей заворчала, зашевелилась и потекла в сторону ближайшего прохода, проделанного в баррикадах, окружавших к тому времени все здание. А оттуда, глухо лязгая стальными гусеницами, уже медленно выползало несколько бронированных машин.
Над башней головного танка красовался российский триколор.
--  На сторону народа перешла танковая рота Таманской гвардейской дивизии под командованием майора Евдокимова, - разнесся над площадью чей-то торжествующий голос, усиленный динамиками, - Приветствуем гвардейцев!
-- Ура! – откликнулась площадь.
К танкам бросился народ: девушки норовили обнять танкистов, бабушки совали им принесенные из дома бутерброды, парни протягивали солдатам термосы с кофе, а может и с более крепкими напитками, кто там проверять будет. Всеобщему ликованию не было конца.
Ночевать в кабинете хорошо большим начальникам, тем, у кого есть «комната отдыха» с мягкими креслами и удобным диваном. А спать за рабочим столом, положив голову на телефонный справочник – удовольствие ниже среднего. Особенно, если в кабинете посреди ночи включается внутренняя трансляция и диктор начинает вещать о том, что победа над путчистами будет достигнута мирными средствами, а для этого нужно просто всем взяться за руки.
С трудом, то засыпая на полчаса–час, то просыпаясь для прослушивания новостей, я прокемарил до рассвета, а как только солнце заглянуло в  кабинет,  отправился «обходить баррикады». Не то, чтобы в этом была какая-то острая необходимость, а просто ради того, чтобы размять ноги.
Народу у Белого дома осталось немного, может быть, пара тысяч: кто-то спал в предусмотрительно принесенных спальных мешках или на разостланном брезенте, кто-то  бодрствовал, покуривая у потухающих костров.
Неподалеку от баррикады, смотревшей на Конюшковскую улицу, расположились десантники генерала Лебедя. Об их переходе на сторону Ельцина, я услышал еще вечером: по Белодомовскому радио об этом торжественно объявил, кажется, тот же самый Руцкой. И мне захотелось познакомиться с бравым генералом.
-- Где командир? – спросил я у сонного часового, подпиравшего бок боевой машины десанта.
-- Да вон, разговаривает, - кивнул головой хмурый сержант, указывая на группу офицеров, беседовавших у штабной машины.
Пока я пробирался к ним, обходя бронетранспортеры и армейские грузовики, офицеры исчезли из поля зрения и, подойдя к штабной машине, я растерянно завертел головой, в поисках генерала. И тут я услышал голоса:  двое мужчин разговаривали неподалеку, у другого борта машины:
-- Александр Иванович, что за разговоры, что вы перешли на сторону Ельцина? Вы же офицер, давали присягу?
-- Присяге не изменял и не изменю, - донесся густой характерный бас Лебедя, - Я получил приказ от министра обороны занять позиции вокруг Белого дома и не допускать беспорядков. Позиции заняты, беспорядков нет.
-- А если поступит приказ штурмовать здание Верховного Совета России, вы выполните его?
-- Приказы не обсуждаются. Будет приказ, выполним.
-- Мы можем быть в этом уверенны?
-- Слово офицера!
Честно говоря, мне стало неловко от того, что я стал невольным слушателем этого, вовсе не предназначенного для моих ушей, разговора. Но холодок тревоги пробежал по спине: дело-то серьезное! А если, действительно, будет штурм? Эти молодцы ведь нас, как кур, перестреляют.
Бочком, бочком, в тени бронетранспортеров, мимо часовых и, перейдя с быстрого шага на бег, в Верховный Совет. Кому рассказать? К Ельцину так сразу не попадешь, да и к Руцкому – тоже.  Но есть генерал Кобец, он же назначен ответственным за оборону Белого дома!
Константина Ивановича я встретил на пороге его кабинета; он шел куда-то в сопровождении двух молчаливых мужчин в штатском, но с автоматами на плечах.
-- Константин Иванович!
Он чуть замедлил шаг.
-- Информация чрезвычайной важности.
Кобец остановился:
-- Слушаю Вас.
-- С глазу на глаз.
Генерал сделал выразительный жест рукой, и охрана отошла в сторону.
-- Случайно услышал разговор генерала Лебедя с каким-то полковником, -  и я пересказал Кобецу все услышанное.
Константин Иванович слушал, нетерпеливо поглядывая на часы.
-- Успокойтесь, - он осторожно взял меня под локоть, - нам все известно.  Ситуация под контролем. Но об услышанном разговоре лучше не распространяться.  Договорились?
-- Договорились, - растерянно пробормотал я.
-- Ну и чудесно, - и генерал Кобец тут же исчез, вместе с молчаливыми людьми в штатском.
Вернувшись к себе в кабинет, я заварил стакан крепкого чая,  и впервые засомневался в подлинности всего происходившего вокруг:
Ну, хорошо, допустим, Горбачев действительно изолирован в Фаросе. Допустим. Но почему не тронули Ельцина, Руцкого и Хасбулатова? Это же было элементарно. Почему на свободе Попов и Собчак? Арестовали никому не нужных депутатов: Гдляна и Уражцева, а всей российской верхушке предоставили полную свободу действий! Рассчитывали договориться? Зная крутой нрав Ельцина? Сомнительно. Да и документ о введении ГКЧП, это Постановление № 1, до крайности странный: «Незамедлительно расформировать структуры  власти и управления, военизированные формирования, действующие вопреки Конституции СССР и Законам СССР».  В стране вводится чрезвычайное положение. По логике вещей, деятельность обычных органов власти, по крайней мере, в столице, должна быть приостановлена, а  их функции переданы структурам ГКЧП. А они заявляют, что будут расформированы только те органы власти, которые нарушают законы.  А Ельцин нарушает законы, или нет? Кто будет это определять? И эти странные маневры с войсками: то их подтягивают к Белому Дому, то отводят. Нет, так перевороты не совершаются. Это чемоданчик, похоже, с двойным дном, а может -  и с тройным.
Ближе к полуночи в кабинет заглянул Олег Румянцев:
-- Кажется, начинается: в тоннеле на Садовом кольце народ заблокировал колонну бронетехники. Идут столкновения.
-- Где конкретно?
-- Под Калининским проспектом, в Чайковском тоннеле. Я туда, - выпалил и убежал.
Когда я добрался до Чайковского тоннеля, там творилось что-то невообразимое: огромная толпа мечущихся людей, выстрелы, крики, пламя пожара. Выход из тоннеля был заблокирован баррикадой из нескольких троллейбусов, через которую пытались пробиться боевые машины пехоты. Двум или трем машинам это удалось, а одна застряла, и вокруг нее крутились десятки белодомовских добровольцев. Кто-то пытался поджечь машину «коктейлем Молотова», несколько человек энергично натягивали на БМП большой кусок брезента с тем, чтобы закрыть обзор экипажу. Машина, ревя, сдавала то назад, то вперед, крутилась на месте, иногда звучали выстрелы.
-- Людей, там людей поубивали! – прокричала пробежавшая мимо женщина.
-- Бензин, давайте сюда бензин! –  молодой доброволец, взобравшийся на БМП, поливал машину из канистры.
-- Поджигай! – кричали ему из толпы.
Пламя вспыхнуло и медленно поползло по броне. БМП крутанул башней и дал длинную пулеметную очередь поверх голов.  Народ отхлынул в стороны, я с трудом удержался на ногах, отброшенный людским потоком на несколько метров.
Снова крики: «Разойдись!», выстрелы, на этот раз, кажется из автоматов, звук сирены автомобиля скорой помощи. Спрашиваю врачей.
-- Сколько погибших?
-- Кажется, трое.
-- Военные где?
-- Ретировались.
В Белом доме полная боевая готовность: бегает охрана с автоматами, периодически гаснет свет, по радио выступает Руцкой – на этот раз, это точно – он:
-- Я приказал охране открыть огонь по нападающим. Во избежание ненужного кровопролития, призываю граждан отойти от Дома Советов на пятьдесят метров и не вступать в столкновения с военными.
По зданию расползаются слухи, что Ельцин с ближним кругом укрылся в бункере под зданием.  Ну все, сейчас начнется.
В коридоре третьего этажа случайно натыкаюсь на депутата Виталия Уражцева. Смотрю на него, как на выходца с того света:
-- Ты же арестован?
-- Уже отпустили, – беспечно машет он рукой.
-- Как так?
-- А, вот так: взяли и отпустили. Да еще извинились и машину предоставили.
-- Ну и дела! А, что слышно, штурм-то будет?
-- Не думаю, - ухмыляется Уражцев, - они уже войска из города выводят.
Вернувшись в кабинет, я снова, как прошлой ночью, подложил себе под голову толстый телефонный справочник и, на этот раз крепко заснул.

продолжение следует
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments