October 3rd, 2016

яя

Товарищ! Вы отравлены!

Слушайте, вы верите, что все это делается на полном серьезе? Все эти погромы выставок, запреты абортов, "долой Толстого" и т.д. и т.п. Что человек, призывающий изъять классиков из школьной программы, искренно считает себя борцом за нравственность.
Нет, он разумеется считает себя борцом за нравственность среди друзей-товарищей -подчиненных, но ночью, наедине с собой? Неужели он не чувствует всей, мягко говоря, несерьезности своей борьбы?
В то время, когда большие дяди пилят по-настоящему огромные бабки и ведут по-настоящему безнравственный образ жизни, он (или она) прикидывается клоуном и развлекает на манеже публику. Прямо как новоизбранный депутат Милонов. Только хуже, совсем не смешно.
Может быть я слишком высокого мнения о человеческой природе, но мне кажется, что  многие из них делают все это со скрытой ухмылкой. Типа: "Привстал, оправился, хотел отдать поклон, Упал вдругорядь — уж нарочно, — А хохот пуще, он и в третий так же точно. А? как по вашему? по нашему — смышлен".
То бишь, если уважаемой публике нравятся подобные номера, то пожалуйста - получите. Придумать другую психологически достоверную мотивацию невозможно, ведь эти граждане не среди афганских пастухов воспитывались, современные люди, часто с университетским образованием. Плавали, знают. Но вышестоящими товарищами утвержден некий сценарий новейшей российской истории в жанре комикса. Сценарий требует, и они хохмят.
Почему и с какой целью утвержден именно этот дурацкий сценарий они могут лишь догадываться, не в их компетенции сценарии разбирать. Сказано "Алле", значит "Алле".
В этом же ключе, на мой взгляд, следует рассматривать и  последний хит сезона - всероссийские учения по гражданской обороне, в которых собираются задействовать 40 миллионов человек. То есть всех государственных служащих, бюджетников и случайных прохожих. Прямо как в "Золотом теленке": "Товарищ! Вы отравлены!
— Кто отравлен? — закричал Остап, вырываясь. — Пустите!
— Товарищ, вы отравлены газом, — радостно повторил санитар. — Вы попали в отравленную зону! Видите, газовая бомба".
Весело и забавно попасть на таких учениях в бомбоубежище, особенно если там вас ожидает нежданное знакомство с "нежной и удивительной". Ну, какая газовая атака, в наше время, помилуйте. А тем более, ядерное нападение? Кто будет нападать: Ким Чен Ин? Так он, кажется, наш союзник, или что-то в этом роде. А у исламских террористов если и есть бочка-другая иприта, так они ее для сирийских товарищей приберегут. Да и не поможет ничего, если грянет всерьез. Ядерную зиму в подвале не пересидишь.
Короче, несерьезно все это. И дяденьки со скучными лицами, которые будут названное действо организовывать, лучше всех это понимают. Но работа есть работа, так что: "Товарищ! Вы отравлены"!
Кажется, ничего в этом страшного нет. Ну, подумаешь - учения! Хочешь мира - готовься к войне. Можно и другие банальности к случаю подобрать. Но вот вопрос, когда в нашей стране в прошлый раз проводились учения такого масштаба? На моей памяти (родился в 1956 году) ничего подобного не происходило. Я нашел данные относящиеся к 1939 году, но тогда задействовано было всего 5 миллионов человек. И через два года началась большая война. В той войне погибло (по разным данным) от 20 до 30 миллионов наших соотечественников. Можем повторить? Хотим повторить?
Масштаб учений сейчас планируется в восемь раз больший. Потери, в случае новой войны, планируются соответствующие?
Даже если это комикс, то избыточно страшный. Прямо фильм ужасов. Хорошо, если он останется лишь на экране. Но чутье подсказывает, что герои этого ужастика, все эти Доктора Осминоги, Принцессы Питоны и Стервятники давно материализовались и научились давать плодовитое потомство. На бескрайних просторах России им уже тесновато. Впрочем, хватает такого зверья и в других странах. И от того, как в известной песне Высоцкого: "Страшно, аж жуть".
А самое печальное то, что мы с вами являемся не только зрителями, но и участниками этого жутковатого спектакля, но участниками, от которых практически ничего не зависит. Не режиссеры, даже не актеры, так - траченный молью театральный реквизит, который не жаль и испортить, ради хорошей премьеры. Русские бабы новый сошьют, или нарожают. Если переживут премьеру.






 
яя

Октябрь 1993 (из воспоминаний)

Утром 3 октября внезапно наступило настоящее бабье лето: не по-детски припекало солнце, и теплый южный ветер гнал на север последние ошметки облаков, открывая голубую бездонность неба.
Привычно воспользовавшись подземным ходом, я отправился на Октябрьскую площадь, где должен был состояться большой митинг, даже не митинг, а «Всенародное вече», как громко именовал такие мероприятия Виктор Анпилов. Эта акция готовилась уже несколько месяцев и, судя по масштабу предыдущих, обещала стать самой массовой  из всех. Митинг должен был начаться в 14 часов, но я решил подъехать пораньше, поскольку знал, что Лужков Вече запретил, а значит разгон и «винтилово» могут начаться в любой момент.
Около 13 часов я вышел из вестибюля метро на Октябрьскую площадь.  Народу собралось довольно много, люди все время прибывали: выходы из метро не были перекрыты и, хотя повсюду толпилась милиция, густеющую толпу демонстрантов на тротуаре пока не разгоняли. Но, где же организаторы?
Но ни Виктора Анпилова, ни его замов не было видно. Это казалось странным, поскольку «Всенародное вече» было излюбленным детищем Виктора Ивановича, да и заявку на проведение митинга подавали его «Трудовая Россия» и РКРП – партия, лидером которой он считался. Наконец, кто-то из толпы шепнул мне, что Анпилов поехал проводить митинг в другое место.

-- Как в другое, черт подери, здесь же полно людей?
-- Просил объявить, чтобы все ехали на площадь Ильича, там митинговать будем.

А народу уже собралось порядка десяти тысяч. Как их направить на площадь Ильича? Да и, собственно, зачем? Там их точно так же начнут разгонять! Но и здесь уже начинались стычки: то одного, то другого демонстранта хватали бойкие  ОМОНовцы, вот одному  разбили лицо, вот сбили с ног молодого парня с «имперкой». А на другой стороне улицы уже замелькали дубинки.
Пора было принимать решение.  Ситуация подсказывала самый простой выход – уводить людей в сторону от центра, подальше от основного скопления милиции и внутренних войск. Относительно свободен был только один маршрут: по Ленинскому проспекту к площади Гагарина; тот самый маршрут, которым мы шли первого мая. Понятно, что и его могли перекрыть, но все же  это было безопаснее, чем дожидаться разгона на месте.  И уж тем более нельзя было прорываться к Белому дому.
Такие разговоры я слышал уже несколько дней: «Вот соберется критическая масса людей, и – на прорыв»!  Обыкновенно, в глазах говорившего появлялся при этом фанатичный блеск; чувствовалось, что перед его внутренним взором встают картины, одна величественнее другой: миллионные толпы сторонников, братание с войсками, бегство Ельцина, вместе с министрами-капиталистами и – торжество революции (или Конституции, кому как мечталось).
Но всякому разумному человеку было понятно, что миллионы сторонников не выйдут: почти двухнедельное противостояние у стен Дома Советов показало, что актив в Москве исчисляется десятками тысяч человек, что люди устают. В ситуации экстраординарной, можно было рассчитывать на сто-сто пятьдесят тысяч. А этого явно недостаточно, чтобы обратить в бегство министров-капиталистов, вместе с ОМОНом, ОМЗДОНом и внутренними войсками. Не стоило рассчитывать и на братание с армией. Мне казалось, что я убедительно объяснял эти простые вещи революционерам-мечтателям. Но куда там!

-- Граждане, товарищи! – надрывал я слабенькую грудь мегафона, - Призываю вас не вступать в столкновения с милицией. Не нужно давать им повод для применения оружия. На Октябрьской площади проведение Вече невозможно. Призываю вас построиться в колонну и организованно двинуться в сторону площади Гагарина, там мы и проведем митинг.

Люди, сначала неуверенно, потом все активней начали строиться в колонну, голова которой была повернута от центра к площади Гагарина. В колонну встало тысячи три-четыре демонстрантов. Но еще столько же, а может быть и больше, осталось стоять на другой стороне улицы, за милицейским кордоном. Хриплый глас моего мегафона просто не доносился до них. А оставлять их на потеху ОМОНовцам было бы непорядочно. Слава богу, наконец, я повстречал нашего депутата Уражцева, того самого, с которым мы накануне разрулили ситуацию на Смоленке.  Я объяснил ему задачу:

-- Виталий, веди людей к площади Гагарина, но не спеша. А я через подземный переход, на ту сторону к Большой Якиманке. Соберу там народ и догоню тебя. Понял?
-- Конечно, понял, - уверенно отвечал Уражцев.
-- Договорились?
-- Договорились, - закивал он головой.

Вручив ему мегафон, я рысью побежал к подземному переходу, выскочил с другой стороны Октябрьской площади и начал собирать наших разбредающихся сторонников.
-- Илья Владиславович, смотрите, там митинг начинается, - дергает меня за куртку боевитая старушка.

В самом начале Ленинского, у метро, действительно, кто-то выступал.  Сейчас начнется побоище. Снова кидаюсь в подземный переход, выскакиваю наверх и застываю на месте, не веря своим глазам: порученная Уражцеву колонна, развернулась на 180 градусов и чешет прямо на милицейское оцепление! Во главе демонстрантов сам Виталий, в напяленной на голову каске, с моим мегафоном в руках.
-- Шире шаг! – командует он демонстрантам.

Колонна ускоряет движение. Бегом догоняю ее, хватаю за руку Уражцева:
-- Что ты делаешь? Останови людей!
-- Поздно! – выпучив глаза, кричит он мне.
-- Останови, твою мать!
-- Пошел ты на … - огрызается Виталий.

Несколько минут стою в растерянности, в голове роятся вопросы, ответы на которые уже поздно получать: «Зачем? Кто дал указания? Почему меня не предупредили»?

А в это время первая линия ОМОНа расступается, открывая проход в сторону Крымского моста.

-- Ура! – ликуют демонстранты и устремляются на мост. Там – жиденькая цепочка из двух рядов солдат внутренних войск. Им не остановить толпу: с ходу она врезается в оцепление. Разъяренные мужики расшвыривают малахольных солдатиков, как котят.  Они разбегаются в разные стороны, бросая щиты и дубинки, которыми тут же вооружаются демонстранты. Толпа приходит в неистовство и, ускоряя шаг, обрастая по пути все новыми людьми, несется по Садовому кольцу в сторону центра.
У метро «Парк культуры» новое оцепление: ОМОН и милиция – несколько сот человек. Их только что перебросили сюда на грузовиках. Моторы в машинах еще не остыли, в кабинах – растерянные водители. Толпа на ходу разбирает леса ремонтируемого дома и ощетинивается дрекольем. Здесь уже тысяч тридцать - сорок, в основном, молодых парней, рвущихся намять бока ненавистной милиции. ОМОН опрокинут, народ бросается к грузовикам, выбрасывая из кабин ошеломленных милиционеров.
Взревели двигатели; один из водителей пытается уцепиться за дверцу кабины и оказывается под колесами движущегося грузовика. Слава богу, он жив, но ноги, кажется перебиты. Добросердечная женщина вызывает «скорую».
Над одной из машин взвивается красный флаг.

-- Громогласное: «Ура! Вперед к Белому дому»!

Еще один заслон на Зубовской площади – сотен пять – шесть в полной амуниции. Но толпа уже набрала такую энергию, что остановить ее могла бы лишь полностью укомплектованная дивизия внутренних войск. В милицию летят камни и палки; в ответ – газ «Черемуха» и дубинки. Драка идет от души. Грузовик под красным флагом медленно наезжает на милицейские ряды. Те расступаются перед капотом машины, и в прорыв тотчас бросается несколько десятков молодых мужчин с палками и арматурой. Милиция бежит, бросая снаряжение и амуницию. Дорога к Белому Дому открыта.
Толпа повалила на проспект Калинина. Широченная улица оказалась практически безлюдной: движение транспорта было перекрыто, подевались куда-то и обычно многочисленные, праздно гуляющие москвичи. Лишь в сотне метров впереди виднелась редкая цепь милиции, которая быстро откатывалась назад к бывшему зданию СЭВ, занимаемому в то время Московской мэрией. Колонна двигалась стремительно, я почти бежал, но все равно, отстал от ее головы. Вот и поворот к мэрии: перед зданием  - вооруженные автоматами ОМОНовцы, проход к Белому дому преграждает баррикада из поливальных машин, за ней спираль Бруно и колючая поволока, но сплошного оцепления вокруг Дома Советов, к которому мы привыкли за последние дни, нет – подевалось куда-то.
-- Разбежались, крысята! – ликуют демонстранты.

Передние ряды уже подбегают к баррикаде, когда со стороны мэрии раздается сухой треск. Потом еще и еще – стреляют одиночными и очередями. Но, кажется, поверх голов, поскольку колонна продолжает движение. И, вдруг, рядом со мной, спотыкаясь, падает человек и охает, держась за ногу.
-- Подстрелили! – стонет он сквозь зубы.

А сам я слышу, как прямо над головой, прочирикали птичками несколько пуль.
-- Ложись! – кричит кто-то, - Ложись!

Часть людей шарахается назад, некоторые инстинктивно ложатся.  Падаю и я, оглядываюсь: впереди за низенькими кустиками двое ребят с автоматами, кажется из охраны Руцкого. Один из них, прицелившись, дает короткую очередь по окнам мэрии.
-- Не стрелять! – кричит сухощавый офицер, перебежками приближаясь к ним, - Приказ Ачалова: не стрелять!
-- Не стрелять, так не стрелять, - нехотя соглашается парень, перекидывая за спину автомат.

Треск очередей со стороны мэрии раздается еще несколько секунд и, внезапно стихает. Не видно на улице и вооруженных ОМОНовцев – попрятались. А со стороны Калининского подходит новая порция демонстрантов – еще тысяч пять-семь. Воспрянувший духом народ поднимается в полный рост и устремляется к баррикаде из поливальных машин: кто-то перелезает через них, кто-то пытается подобрать ключи к замкам зажигания.  Наконец, это удается и одна из машин, урча и тяжело покачивая полным водой баком, выползает из общего строя. Проход открыт.
Навстречу нам из Белого дома бегут «блокадники»: депутаты, казаки, офицеры, активисты, помощники и, даже, посудомойки, все это время мужественно находившиеся в здании и стоически перемывавшие горы посуды ледяной водой. Незнакомые люди обнимаются и целуются друг с другом.

-- Победа! Мы победили! – одновременно вырывается из тысяч ртов.

Огромная площадь перед Домом Советов быстро заполняется народом. Тысяч восемьдесят - сто, не меньше.  Спешу в кабинет Руцкого. Там его нет.
-- Он на митинге выступает, - пояснил его помощник.

На балконе Белого дома яблоку было негде упасть. У микрофона Руцкой, прикрытый бронежилетом, который держат его телохранители:
-- Прошу внимания! Молодежь и боеспособные мужчины! Вот здесь, в левой части строиться. Формировать отряды, и надо сегодня штурмом взять мэрию и Останкино.
-- Александр Владимирович, - пытаюсь я остановить его, - поговорить надо.
-- Потом, потом, Илья. Сейчас нужно взять этот гадюжник – мэрию. Подключайся.

Спустившись вниз, начинаю формировать колонну. Краем уха слушаю выступление Хасбулатова:
-- Я призываю наших доблестных воинов привести сюда войска, танки, для того, чтобы взять Кремль и узурпатора бывшего – преступника Ельцина.

Народ ревет от восторга. Все верят, что войска с минуты на минуту начнут переходить на нашу сторону. И, вроде бы, есть уже первые ласточки: две роты Софринской бригады, вместе с командиром, перешли на сторону Верховного Совета. Правда, без оружия. Но Хасбулатов обещает танки, значит, вот-вот будут.

Собрав человек пятьсот, начинаю движение к мэрии.  Там уже идет заваруха, у подъезда мечутся люди, слышны автоматные очереди.
-- Давай зайдем с другой стороны, с черного хода, - шепчет мне на ухо один из моих парней. Из оружия у него только ОМОНовский щит, да черенок от лопаты.

Пока огибаем мэрию с тыла, все уже кончено, это ясно по торжествующим  крикам толпы. Действительно, в здание широким потоком вливается народ, какие-то молодые парни срывают с флагштока бело-сине-красный флаг и водружают красное полотнище.
Слышны разговоры: «Там нашли оружие и деньги – целую кучу! Наверное, для премиальных ментам заготовили».

У главного входа в здание небольшое скопление людей – человек тридцать-сорок. Суета, крики:
-- Напился кровушки народной – кровопийца! Бей его, бей, не жалей!
-- Что там происходит? – спрашиваю у своего помощника Сорокина, - Коля, разберись!
-- Вице-премьера  правительства Москвы бьют  - Александра Брагинского, - докладывает он мне через минуту, - Его захватили в здании мэрии.
-- С ума они, что ли посходили? Прекратить, прекратить избиение! – кричу я, пытаясь прорваться через беснующуюся толпу.
-- Пропустите меня! – пробую я пробиться к избиваемому человеку, - но настроенные на суд Линча активисты, отпихивают меня локтями.  А Брагинский уже весь в кровоподтеках: лицо опухло и из левого уха тонкой струйкой течет кровь.
-- Дайте-ка, дайте-ка мне! – тонко голосит пожилой ветеран, прорываясь к жертве с суковатой палкой в руках, - На тебе, сука! На тебе! – приговаривает он, опуская палку на голову вице-премьера.

«Ведь убьют сейчас»! – с ужасом думаю, и тут же вспоминаю, что под мышкой у меня пистолет, для подобных случаев как раз и пригодный.
-- Разойдись, мать вашу! - и выстрел в воздух, - Разойдись, говорю!

Люди притихли  и сделали шаг назад, ветеран выронил свое «орудие возмездия» и нырнул в толпу.
-- Он же враг! – недоумевали активисты, - он же отдавал приказ стрелять в людей!
-- Суд разберется! А пока ему, как пленному, должна быть гарантирована безопасность. В соответствие с Женевской конвенцией, - добавляю для пущей важности, - Отведите его в Белый дом, передайте охране, - кивнул я помощникам.

Пистолет Макарова, в сочетании с Женевской конвенцией, возымели действие и линчеватели, хотя и с кислыми выражениями на лицах, стали разбредаться. А я отправился к Руцкому, чтобы понять, каков план дальнейших действий.


(Продолжение следует)

 
яя

Октябрь 1993 (продолжение)

Руцкого я встретил, бегущим по коридору Дома Советов. Вид у него был боевой: глаза горели, усы воинственно топорщились.
-- Александр Владимирович, какие указания будут?

Руцкой на мгновение задумался.
-- Вот что: собирай людей и поезжай в Останкино. Только будьте аккуратнее! Задача – добиться для меня прямого эфира. Сегодня же, чем быстрее, тем лучше. Нужно объявить народу о низложении Ельцина. 

-- Брагин не даст нам эфира, я его знаю.
-- Даст, если мы поднажмем. Нужно, чтобы людей собралось побольше.  Давай, двигай!

Выбежав на улицу, ищу водителей для поездки в Останкино. Добровольцы сразу же нашлись. Нашлись и исправные грузовики, в которые моментально набилась сотня активистов. Остальные должны были подтянуться пешим ходом.

-- Поехали штурмовать Империю лжи, - веселилась молодежь, составлявшая большинство в нашей команде.

В любой стране телевидение, так или иначе, контролируется государством (даже если ТВ считается независимым или общественным). В любой стране телевидение работает на политическую элиту (даже критикуя ее) и дискредитирует оппонентов власти. Но далеко не везде и не всегда средства массовой информации позволяют себе объявить оппозиции настоящую информационную войну. Но в России начала 90-ых годов почти все СМИ и особенно телевидение устроили самую настоящую травлю всех оппонентов Ельцина. Высмеивание, глумление, сфабрикованные обвинения, чудовищные сравнения и прямая ложь -  в ходе подготовки государственного переворота все использовалось самым беззастенчивым образом. Такой изощренности массового промывания мозгов советское время не знало. Это стало ноу-хау новой «демократической» журналистики. И ничего удивительного в том, что к телевидению приклеился ярлык «Империя лжи», в такой ситуации не было. Кстати, многие герои той информационной войны и сегодня активно светятся на голубых экранах, с тем же пафосом обрушиваясь – но теперь уже на своих бывших кумиров.

С песнями и свистом выехали на Калининский, свернули на Садовое кольцо, и лоб в лоб столкнулись с колонной Анпилова, который двигался со своими людьми в сторону Белого дома.

-- Витя! Мы в Останкино! Давай с нами! – кричат ему из машин.

Виктор Иванович не заставил себя долго уговаривать и, перемахнув через борт грузовика, приземлился у меня на коленях.
-- Это хорошо, что с нами Анпилов. Он красный, а мы белые, забористый ерш получается, - зубоскалят спутники.

По городу двигалась военная техника: одно время мы ехали параллельно колонне спецназовцев, весело махавших нам руками с брони БТРов.
-- Армия с народом! – уверяли мы друг друга.

На подъезде к Останкино наша уверенность стала улетучиваться: неподалеку от телецентра в зеленке притаилась пара бронетранспортеров, а вдоль здания стояла цепь солдат дивизии Дзержинского. Морды у военных казались суконными, вступать в беседы с нами никто из них не желал.

Народ у телецентра уже собирался: человек триста – четыреста демонстрантов столпилось напротив одного из подъездов. Входная стеклянная дверь оказалась запертой. За стеклом маячили военные в касках и бронежилетах. Постучал, помахал депутатским удостоверением:
-- Приехал переговорить с руководством телевидения.

Входная дверь открылась, меня пропустили в тамбур. Проход преградили двое спецназовцев в масках с автоматами в руках.
-- Что нужно?
-- Мне нужно переговорить с директором «Останкино» Брагиным Вячеславом Ивановичем, вот мои документы.

Один из них взглянул на мое удостоверение и пошел звонить по телефону. Вскоре вернулся:
-- Брагин не будет с Вами разговаривать, он занят.
-- Ну, кто-нибудь из замов, у меня поручение Верховного Совета.

Спецназовец щелкнул предохранителем автомата и упер мне в грудь вороненый ствол,
-- Покиньте помещение.  У Вас тридцать секунд. Потом буду стрелять.

Оснований сомневаться в серьезности намерений человека в маске я не имел и вынужден был ретироваться.  К этому времени к телецентру подтянулась колонна Макашова – пара сотен демонстрантов и десятка полтора вооруженных бойцов.  Вооружены они были автоматами, и лишь у одного парня имелся в распоряжении противотанковый гранатомет.
-- Трофейный, – с гордостью говорил он.

Впрочем, обращаться со своим трофеем боец явно не умел: он растерянно вертел это серьезное оружие в руках, пытаясь приладить к нему гранату, но никак не мог справиться с этой задачей, и граната периодически выскальзывала у него из рук, грохаясь с металлическим лязгом на асфальт.
-- Друг, ты так нас поубиваешь, - с опаской обратился к нему немолодой отставник, - отдал бы ты кому-нибудь эту игрушку.
-- Это мой трофей, я его добыл, - оскорбился боец.
-- Ну, давай, я тебя хотя бы научу с ним обращаться, - предложил ветеран.

Дальнейшие события показали, что полученный урок впрок бойцу не пошел. В это время на улице шел митинг, в котором принимало участие все больше людей.  Демонстранты подходили целыми колоннами и отдельными группами; в конце концов,  у телецентра собралось не менее десяти тысяч человек. Содержание выступлений не отличалось разнообразием: ораторы напоминали телевизионщикам, что телецентр построен на народные деньги и, следовательно, служить должен народу, а не банде узурпатора Ельцина. Затем, как обычно, следовали речевки. Самая популярная: «Ельцин – на нары, Руцкой – президент»!

Тем временем Макашов тоже сходил на переговоры с руководством телевидения, которые окончились точно так же безрезультатно. Из Белого дома по рации передавались победные реляции и обещания скорого прибытия войск, «верных Конституции и присяге», но время шло, а войска, если и прибывали, то исключительно к противной стороне. Уже смеркалось, а никакого приемлемого для сторонников Верховного Совета разрешения ситуации не просматривалось.Тут кто-то подсказал Макашову, что митинговать у этого здания телецентра (АСК 1) нет смысла, поскольку прямой эфир транслируется из здания напротив (АСК 3) и что туда и надо стучаться. Стали перебираться на другую сторону улицы Академика Королева, по обеим сторонам которой и расположен телецентр. Снова переговоры с какими-то мелкими милицейскими начальниками, опять безрезультатные. В дверях и окнах здания мелькают многочисленные спецназовцы, вооруженные и оснащенные с ног до головы.
Такое впечатление, что их с каждым часом становится все больше.

Макашов начинает нервничать.
-- Всем вооруженным, построиться у входа в телецентр, - командует он, остальным отойти в сторону!

Жиденькая цепочка бойцов Макашова производила жалкое впечатление. Особенно нелепо выглядел гранатометчик, с колена прицелившийся в сторону спецназовцев из подразделения «Витязь».  Как на грех, он опять потерял гранату, и лихорадочно старался пристроить ее на место. Тут появился грузовик, попытавшийся протаранить вход в телецентр, но так и не справившийся со своей задачей – из-за высокой кабины он застрял в дверях.
-- Безоружным и журналистам отойти в сторону! – повторил приказ Макашов.

Внутри вдруг образовалась какая-то холодная пустота: не знаю, каким местом, но я почувствовал, что сейчас, сию минуту – начнется! И сделал шаг в сторону, вжавшись спиной в узкий бетонный проем между двумя окнами. И тут же все загрохотало: в вестибюле здания раздался громкий хлопок, и из всех окон телецентра, тысячи трассирующих пуль понеслись в густую толпу, разрывая плоть безоружных  людей. Многие падают, корчатся на земле, кричат, зовут на помощь. Но огонь, с каждой секундой становится лишь сильнее и беспощаднее. Снайперы стреляют с крыши соседнего здания. Прицельно бьют по журналистам, по добровольцам, пытающимся вытаскивать раненых, расстреливают подъехавших врачей скорой помощи.

И справа, и слева от моего ненадежного убежища из окон вырываются снопы трассирующих пуль; я медленно, спиной, опускаюсь на землю и, прижимаясь к цоколю здания, ползу в сторону. Вот какое-то невысокое ограждение, переваливаюсь через него, снова ползком, низко над головой поют трассеры, в метре от меня, пули выбивают искры из каменного бордюра.  Еще несколько метров ползком, а дальше короткими перебежками.  Наконец, добираюсь до небольшой рощицы из сотни деревьев,  там полно людей, прячущихся от огня. Пытаюсь укрыться за не слишком массивным деревом, где уже нашел убежище один человек.
-- Потеснись, друг, - прошу его.

Он освобождает для меня добрую половину ствола. Теперь можно и перекурить.
-- Привет, Илья, дай затянуться.

В неверном огоньке потухающей спички узнаю Эдуарда Лимонова – писателя и активиста оппозиции.
Отдышавшись, осматриваюсь: площадка перед зданием телецентра завалена телами убитых и раненых. Никаких попыток штурма, разумеется, никто не предпринимает.  Какой «штурм», когда соотношение сил примерно один к пятидесяти в их пользу?  Более того, никто и не думает открыть ответный огонь – бессмысленно: противник в укрытие, перестрелка только умножит жертвы. Удивительно, но демонстранты не разбежались по домам: большинство отступило на несколько сот метро, остановилось и ждет.
Чего ждет? Наверное, обещанной помощи войск, «верных Конституции».

А эти мясники из «Витязя»  бьют направо и налево, перенося огонь все дальше от телецентра. Число убитых и раненых  растет, много случайных жертв. Вижу фантасмагорическую картину: сильно подвыпивший мужчина, с баяном в руках и в сопровождение двух тоже не очень трезвых дам, неспешно идет посреди улицы, распевая во все горло: «Славное море - священный Байкал». Ему кричат:  «Куда, стой, туда нельзя, там стреляют»!
-- А мне по… - отмахивается тот и продолжает движение.
-- Стой. Стой. Убьют!

Спутницы певца, наконец, понимают, куда они попали и бросаются врассыпную. Но мужчина бесстрашно продолжает движение: «Эй, баргузин, пошевеливай вал»! Длинная пулеметная очередь наискось прошивает его тело вместе с баяном, он судорожно дергается, падает и навеки замолкает. Низко пригибаясь, перебежками, отправляюсь на поиски Макашова. Нахожу его в той же рощице – это единственное укрытие вокруг. Он мрачен и подавлен.

-- Альберт! Что делать будем?
-- Уводить людей.
-- А что там с обещанными войсками?
-- Не будет никаких войск, уводите людей!

Перебегаю от дерева к дереву. Пытаюсь объяснить людям ситуацию:
-- Уходите.
-- Куда?
-- Куда угодно. Домой.
-- А как же телевидение?
-- Черт с ним, с телевидением.

И в этот момент раздается нестройное, но громкое «Ура»!  Из-за дальнего от нас угла телецентра появляется бронетранспортер, с развивающимся на башне красным флагом – тем самым – серпастым и молотастым.
-- Наши пришли! – в восторге кричат люди.

И, действительно, поравнявшись со зданием телецентра, БТР открывает огонь по первому этажу, где медленно разгорается пламя пожара.
-- Так их - палачей, садистов, - радуется народ.

А БТР движется дальше и вдруг, развернув башню, переносит огонь на рощицу, служащую укрытием демонстрантам. Первая очередь крупнокалиберного пулемета рубит ветки у нас над головой. Вторая – точнее; и вот уже падают люди, только что радостно кричавшие «Ура»! Наконец, народ неохотно начинает расходиться. Но стрельба не прекращается, озверевшие вояки расходуют немереный боезапас, поливая огнем все, что подает признаки жизни километра на полтора вокруг.  К раненым не подойти, бьют прицельно.
Выручают герои-одиночки: парень лет двадцати пяти, вскочил за руль брошенной поливальной машины, и резко сдав задним ходом, подкатил к раненому. По водовозу стреляют: из пробитого бака хлещет вода, но водитель, выскочив из машины, подхватывает искалеченное тело и относит его в кабину. Минута – и раненый в руках медиков. Тут же эта операция повторяется вновь, и так до тех пор, пока не глохнет пробитый двигатель машины.
-- Спасибо, герой! – обнимаю я парня.
-- Да, какой я герой, - отмахивается он, - Проезжал на тачке мимо, вижу – людей мочат по беспределу. Надо помогать.

Совсем низко над нашими головами проходит пулеметная очередь.
-- Уходим. Уходим! – обнимаю я спасителя за плечи.

-- У меня тачка рядом, - улыбается он, - Давай подвезу. Куда тебе?
-- Белый дом знаешь?
-- Как не знать. Поехали.
По дороге разговариваем:
-- Так ты и в самом деле случайно здесь оказался?
-- В натуре! Я за политикой не слежу. У нас свои дела.
-- У кого, у вас?
Он весело лыбится:
-- У правильных пацанов. С зоны я, недавно откинулся.
-- Ну и что там, на зоне, думают обо всех этих переменах?
-- А, что думать? Думай – не думай, а  пайка стала меньше. А телевизором сыт не будешь.  Да и вообще наш брат начальство не любит, ни мусорское, ни кремлевское.
-- А депутатов?
-- Один черт: власть, она и есть власть, как клопы на народе.

Вот и Белый дом. Вокруг него непривычно пустынно: милицейское оцепление разбежалось; защитники на баррикадах есть, но их не слишком много – видно, весть об Останкинском побоище донеслась и сюда. Кое-кто предпочел отсидеться дома.
Не отвечая ни на какие расспросы, я бегу прямо в приемную Руцкого.
Там пусто, лишь дремлют в углу два охранника. Александр Владимирович один – сидит за своим столом, что-то пишет при свете работавшего от аккумулятора ночника.
-- Беда, Саша! – выпалил я с порога.

-- Знаю, - тихо ответил Руцкой, -  садись, - глаза у него запавшие и больные.
-- В Останкино – бойня: завалили до сотни человек. Расстреливают все, что движется, не щадят ни журналистов, ни врачей.
-- Я в курсе.
-- Утром они будут здесь.
Руцкой неопределенно пожал плечами:
-- Посмотрим.
-- Что смотреть? Это очевидно. Подтянут войска, окружат и расстреляют. А наш Белый дом, как мышеловка – все на виду. Конечно, я человек не военный, но даже мне понятно, что оборонять это здание невозможно.
-- Не паникуй! – распушил усы Руцкой, - Войска уже идут нам на помощь. Я только что связывался с командирами – танковая дивизия в трех часах хода от Москвы. Утром поднимаем вертолетный полк. Если эти мерзавцы начнут обстрел Верховного Совета, вертолетчики их сметут ракетами! – кажется, он сам верил своим словам.

-- Вертолетчики вертолетчиками. Но в любом случае, завтра здесь будет бой. Безоружных людей из Белого дома нужно выводить. А бойцы должны немедленно занять высотные здания по периметру обороны, иначе там сядут их снайперы. Отдай команду.

-- Ни в коем случае! – вскинулся Руцкой, - Выводить людей из Белого дома нельзя – это наша крепость. Наоборот, всех нужно стягивать сюда. Как ты не понимаешь: Дом Советов – это символ законной власти. Они не решатся на глазах у всего мира расстрелять парламент. А всех, кто выйдет отсюда, перебьют, как куропаток.
-- Они решатся расстрелять парламент. Теперь точно решатся. И произойдет это уже через несколько часов. Но последнее слово за тобой – ты – президент.  Решай. Я все сказал.

От Руцкого я вышел с чувством приближающейся неминуемой катастрофы. Ни в каких танкистов и вертолетчиков я уже не верил, как не верил и в способность наших лидеров принимать в критической ситуации адекватные решения. В голове гвоздем сидела жуткая мысль: «Завтра нас будут убивать».  Помешать этому я не мог, уклоняться от своей участи не хотел. Оставалось постараться с достоинством принять неизбежное.

Единственная роскошь, которую я мог себе позволить, это прощание с семьей. До утра было еще несколько часов.

Через два часа я снова был в Белом доме. В кабинет тьма, хоть глаз коли, помощники прикорнули на полу. Есть время и возможность подумать. Что это было – весь этот день 3 октября 1993 года: вспышка народного гнева, стихия или хорошо подготовленная провокация?

К вопросу о провокациях и провокаторах я мысленно возвращался не один раз.  По зрелому размышлению - весь конец сентября (и раньше) и вплоть до расстрела — это одна огромная и множество больших и малых провокаций.