Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

яя

Верхний пост

В комментариях  возникают недоразумения. Чтобы каждый раз одно и  то же не проговаривать, пишу сюда.  

С кем я не воюю и никогда не воевал:

Collapse )
  • Current Mood
    busy
яя

воспоминания моего сына об Эдуарде Лимонове (фрагмент)

Вместо абстрактных, многословных и никому не нужных размышлений о противоречивом пути Эдуарда Лимонова, которые никому не интересны, ибо все уже давно определились со своими "за" и "против", я решил написать несколько коротких заметок о покойном в любимом мною и уже знакомом вам жанре рассказа-фотографии, запечатленного в художественной форме в моем сознании. Пою о том, что вижу. Правдиво и без всяких прикрас, не щадя покойного, который и сам никого не щадил: ни мёртвых, ни живых.

Казармы Монкада

После суда, в котором я добровольно и бесплатно представлял интересы партии "Другая Россия", Эдуард дружелюбно пригласил меня в гости "поболтать о всяком". Я взял пару бутылок испанского красного и пришёл к нему в его просторную квартиру, которая поразила меня своим убранством - в духе скупого минимализма. Мебели было мало, книг, кстати, тоже, зато было много свободного пространства и света, а посреди большой комнаты зачем-то стояла гиря - живое свидетельство культа тела, который проповедовал Лимонов многие годы.

- Я её уже давно не поднимаю, - бодро сказал Лимонов, заметив мой насмешливые взгляд, - здоровье не то.

Затем он вышел на кухню и вернулся с маленьким блюдцем, на котором лежало несколько слив.

- Это мой ужин. Я так питаюсь. С юных лет привык мало есть.

Я пожал плечами. Я привык есть много и к этому моменту весил уже сотню килограммов. Я уже давно брился наголо, ходил в зал, а дома у меня была не гиря, но штанга, которую я регулярно поднимал.

Я достал свои бутылки с вином, передав их хозяину.

- Ууу, - протянул Лимонов, - какое вы пьёте, - я-то себе такое позволить не могу.

Он достал свои две бутылки, по-моему крымского. В его словах мне почудилась насмешка. Возможно, он посчитал меня буржуазным. Да, я и был буржуазным, впрочем, как и он, на самом-то деле.

Выпив изрядно вина, мы разгорячились и разоткровеничались. Мне захотелось пошутить над ним, задать ему неудобный вопрос, а у меня их к нему скопилось немало. Я немного подумал и спросил.

- Эдуард, а где ваши казармы Монкадо?

Он удивлённо и неприязненно посмотрел на меня. А я специально выбрал такой вопрос, поскольку штурм казарм Монкада был своеобразным идеологическим фетишем многих левых революционеров.

- В каком смысле, Даниил?
- Ну, где ваш итоговый героический подвиг, где вооружённое восстание кучки идеалистов? Вы же этого хотели или нет?

Он подумал, но недолго.

- Понимаете, Даниил, в современном мире это крайне сложно. Средства слежения, прослушки, агентурная работа. Почти невозможно. К тому же, наша казахстанская акция.... Вы ведь знаете, чем она закончилась.

Я кивнул.

- Нет, сейчас это совершенно невозможно. Такими малыми силами, нет.

Я задумался, подбирая второй вопрос. Своего собеседника, его увлечения и кумиров я изучил хорошо.

- Но ведь Мисима считал иначе. И он попробовал, так ведь? Трагическая попытка, но она состоялась.

Эдуард посмотрел на меня ещё более мрачно.

Не помню, что он точно мне ответил, но разговор как-то быстро пошёл к концу.

Я встал, а Лимонов встал за мной - проводить меня.

- Хорошая у вас походка, Даниил. Командирская такая, - добавил он с благожелательной насмешкой.

Затем он посмотрел в глазок, проверяя лестничную площадку, чем меня удивил, попрощался и выпроводил меня за дверь.

яя

(no subject)

Вот не хочется верить в мистический смысл незначительных на первый взгляд событий, но если каждое лыко — в строку — никуда не деться от ощущения, что чья-то невидимая рука указывает нам на приметы будущего.
Например: в городе Александрове, на заболоченном берегу речки Серая, открыли- таки памятник Ивану Грозному.
Открыли после долгих колебаний, связанных с возмущением либеральной общественности.
Открыли именно в тот год, когда, по прогнозам демографов, в стране ожидается рекордная убыль населения.
Я не специалист, и не берусь судить о роли царя Ивана IV Васильевича в отечественной истории.
С одной стороны, с другой… Реформатор, палач…
Давненько дело было, темна вода во облацех.
Но вот о том, что в городе Александрове (несколько лет являвшемся фактической столицей России) зарплата в 15 тысяч рублей нынче считается вполне достойной, я знаю определенно.
И что мусорная свалка на въезде в город продолжает расти ( а неподалеку — в городке Карабаново открывают еще одну).
И, что все крупные предприятия в этом районном центре давно закрыты.
А ведь были там крупные заводы: до революции — патронный, там, кстати, работал муж Анастасии Цветаевой, поэтому и Марина там жила с сестрой.

В советское время — радиозавод, выпускавший легендарный телевизор «Рекорд».
Закрылся.
И даже  не менее знаменитый ликеро-водочный закрылся.
Молодежь убегает в Москву — в Александрове приличной работы не найти.
Дороги  в городе, постоянно ремонтируемые, остаются разбитыми, как после бомбежки, а по улице с гордым названием «Перспектива» в непогоду может проехать лишь внедорожник. (а это разве не символично?)

И это при том, что в Александров никогда не ступала ничья чужая нога, никакого врага. Ни поляков, ни французов, ни немцев. И даже иго не сильно коснулось.
Памятник-то установили, а вот улица «Перспектива», боюсь, никогда не будет заасфальтирована.
И перспективы борьбы со свалками весьма туманны.
Разумеется, это не вина Ивана Васильевича.
Это наши проблемы.
Мы, игнорируя реальность, живем в мире мифов и символов.
Боремся не столько за качество дорог, сколько за (или против) установки памятников.
Гордимся (или ужасаемся) прошлым, но игнорируем настоящее и боимся заглянуть в будущее.
Боремся за статус сверхдержавы, но не можем обустроить российскую провинцию.
Бьемся с мертвыми или бьемся за мертвых, но не замечаем реального живого человека, не уважаем и не считаемся с ним.
Глупость? Злонамеренность? Заговор?
А, может быть, просто — анемичность, бессилие?
Ведь гораздо проще поставить памятник, чем восстановить завод.
Проще воевать за маленькую Сирию, чем обустраивать огромную Россию.
Вот вам памятник — и не требуйте хороших дорог, вот вам геополитика — и не жалуйтесь на плохую медицину.
Но не подумайте, что я за снос памятников — я за строительство больниц и заводов.
И установка памятника Ивану Грозному не вызывает у меня ни радости, ни возмущения  —  а лишь ощущение присутствия на одном и том же, веками разыгрываемом мрачном спектакле.
Да еще скверные предчувствия.


П.С, Московская мэрия обнародовала примерную схему вывоза городского мусора.
На долю Владимирской области приходится более миллиона тонн отходов в год.
В области примерно десять мусорных полигонов, из которых два — в непосредственной близости от Александрова.
Если распределение отходов будет равномерным, туда будет вывозиться двести тысяч тонн всякой гадости в год.
Власти Владимирской области божатся, что не примут отходы, но куда же они денутся из подводной лодки?
На въезде в город уже сейчас возвышается внушительный холм, над которым вьются многотысячные каркающие птичью стаи. Что же будет через пару лет? Казбек? Эверест?
На этом фоне Иван Васильевич, боюсь, совсем затеряется.
яя

(no subject)

Кошмарная история с этим питерским расчленителем — историком  Соколовым. Дурная достоевщина (или мамлеевщина, скорее), непридуманный петербургский трагифарс: стареющий псевдонаполеон убивает юную возлюбленную и тонет (за отсутствием Березины) в Мойке…
Только в нашем сумасшедшем доме еще ставят такие спектакли.
А ведь мы с ним одногодки и птенцы одной Alma mater — ЛГУ: я закончил его в том году, когда он поступил, хотя он и  старше..
Факультеты разные, но ходили мы по одним коридорам ( в здании истфака была военная кафедра), дышали одним воздухом — неповторимым воздухом необычной для того времени интеллектуальной свободы и терпимости, которым был пропитан ЛГУ.
Конечно, всякое бывало: и преподаватели-ретрограды, и стукачи, и гладкомордые  карьеристы, но тем не менее…Отличный был университет.
Но что-то такое еще было в ЛГУ,что выводило многих его выпускников за рамки нормы.
Кто-то неутомимый гоняется за выпускниками по всему свету (как Медный всадник) и лишает покоя и сна.
Это в лучшем случае, а в худшем — разума и совести.
Эх, Альма матер, Альма матер — что же еще от тебя ждать?
яя

Боевые суслики Грефа

Как известно, в сельском хозяйстве каждый суслик - агроном. "Ничего личного, только бизнес", - всегда был уверен, что уж банковская-то сфера руководствуется только этим принципом. Даже в России - авангарде борьбы с мировым империализмом. Даже в почти государственном Сбербанке.

Впрочем, почему "даже"? Ведь во главе этого, столь любимого бабушками мегаучреждения, стоит выдающийся либерал Герман Оскарович Греф. Уж он-то знает цену доверия граждан к банковским институтам, уж он-то будет блюсти каждую букву закона, защищающего нас от произвола государства -Левиафана...

Как бы не так.

Впрочем, довольно лирических предисловий, встанем на твердую почву фактов.

Давние мои френды помнят, должно быть, что после многолетнего судебного глумления, мой сын Даниил вынужден был искать политического убежища в Литве. Там к нему присоединилась жена- Марина. Оба - граждане России, если что.

Так вот, проживающей в Литве Марине срочно потребовалось продлить действие полученной в Подмосковье дебетовой карты Сбербанка. А чтобы не мотаться с ребенком туда-сюда, она сделала на мое имя доверенность на получение карты. Доверенность, естественно, выдана литовским нотариусом, к ней, как полагается, приложен русский перевод, этим же нотариусом заверенный.
Казалось бы, дальше - дело техники.
Но это только казалось.

В офисе Сбербанка в Щелково, по адресу: Пролетарский проспект, 1 - 1А, моя литовская доверенность сразу вызвала нездоровый ажиотаж: менеджеры начали перебрасывать меня друг другу, сопровождая свои манипуляции взволнованным шепотом; "В службу безопасности"!
Наконец, нашелся сотрудник, объяснивший мне, что иностранные доверенности подлежат проверке Службой безопасности Сбербанка и займет проверка дня 3.

Ладно, подождем. Оставив там ксерокопии всех документов, я отбыл восвояси.
Через 2 часа телефонный звонок: "Не могли бы Вы приехать"?

-- Зачем?
-- Ксерокопии неудачные, печати не читаются.

Ну да, опять 2 часа по пробкам из-а того, что криворукие не умеют желать ксерокопии.

Ну, ладно. Приезжаю, делаем новые ксерокопии.
-- Три дня?
-- Не знаю, может быть, побольше, - неуверенно отвечает сотрудница.

Но уже через три часа новый телефонный звонок: "Служба безопасности отклонила доверенность".

-- Почему?
-- Нет апостиля. (Кто не в курсе - международная стандартная форма заполнения сведений о законности документа).
-- Но на литовских доверенностях апостиль не требуется.
-- Ничего не знаю, так сказали в Службе безопасности.

Звоню в центральный офис Сбербанка, прошу соединить меня с юротделом.
После долгих пререканий соединяют. Объясняю ситуацию.

-- Все правильно, - отвечают мне, - На литовских доверенностях мы требуем апостиль.
-- Но ведь есть Соглашение об оказание правовой помощи по гражданским, уголовным и семейным делам между Россией и Литвой от 1992 года, предусматривающее прямое действие нотариально заверенные документы.
-- А у нас есть внутренняя инструкция, где сказано, что для Литвы требуется апостиль.
-- Но ведь это незаконно.
-- Ничего не знаю.

Звоню в нотариальную контору, оформляющую апостиль:
-- Нет, для Литвы не требуется...
Рады бы сделать, но не хотим нарушать закон, который говорит, что апостиль не требуется.

Опять звоню в сбербанк. "Ничего не знаем. Официальный отказ получите через 25 дней! Может быть".

Круг замкнулся.
Что это: спущенная сверху форма вредительства или перестраховка местных "боевых сусликов" (которые в своей охранительной инициативе страшнее любого тигра), впадающих в боевой экстаз при одном упоминании ненавидимой еще Иваном Грозным Литвы ?

В любом случае, чувствую, что эти "грызуны" мозг мне вынесут начисто.
А как иначе? "Бей своих, чтобы чужие боялись" - старый, верный принцип всякой шпаны - что "патриотической", что "либеральной".
Отыгрываются на всех нас без разбора.

яя

(no subject)

Нынче включить телевизор - как сунуть руку в кипяток, ожог, шок и сразу отдергиваешь. Стоило на минуту включить ящик, тут же услышал, как некий "эксперт" (фамилию не знаю и знать не хочу) высказал плодотворную мысль, что поскольку Россия лучше всего умеет воевать и производить оружие, то и торговать нам следует безопасностью.

То есть, если имеются в мире некие государства, нуждающиеся в защите от "империалистических хищников", то почему бы нам не предложить им свои военные услуги за проклятые американские доллары.
Эту идею участники шоу подхватили и начали развивать.

О том, что эти "некие государства" чаще всего являются авторитарными режимами и нуждаются в защите прежде всего от своего собственного народа, оставим в стороне. Внешняя политика вообще не самая нравственная сфера деятельности, а в наши дни...

Но даже с экономической стороны озвученная мысль - чистый бред. Ведь жертвы "империалистических хищников", как правило, изначально не слишком богаты.
А противостояние с Западом гарантированно превращает их в голодранцев.
Чем же они будут расплачиваться за купленную у России безопасность? Бананами?
Скорее всего - даже не бананами, а безвозвратными кредитами, как в советское время.
На сколько десятков миллиардов мы таких кредитов простили за последние годы? Не сосчитать...
яя

Октябрь 1993 (продолжение)

Руцкого я встретил, бегущим по коридору Дома Советов. Вид у него был боевой: глаза горели, усы воинственно топорщились.
-- Александр Владимирович, какие указания будут?

Руцкой на мгновение задумался.
-- Вот что: собирай людей и поезжай в Останкино. Только будьте аккуратнее! Задача – добиться для меня прямого эфира. Сегодня же, чем быстрее, тем лучше. Нужно объявить народу о низложении Ельцина. 

-- Брагин не даст нам эфира, я его знаю.
-- Даст, если мы поднажмем. Нужно, чтобы людей собралось побольше.  Давай, двигай!

Выбежав на улицу, ищу водителей для поездки в Останкино. Добровольцы сразу же нашлись. Нашлись и исправные грузовики, в которые моментально набилась сотня активистов. Остальные должны были подтянуться пешим ходом.

-- Поехали штурмовать Империю лжи, - веселилась молодежь, составлявшая большинство в нашей команде.

В любой стране телевидение, так или иначе, контролируется государством (даже если ТВ считается независимым или общественным). В любой стране телевидение работает на политическую элиту (даже критикуя ее) и дискредитирует оппонентов власти. Но далеко не везде и не всегда средства массовой информации позволяют себе объявить оппозиции настоящую информационную войну. Но в России начала 90-ых годов почти все СМИ и особенно телевидение устроили самую настоящую травлю всех оппонентов Ельцина. Высмеивание, глумление, сфабрикованные обвинения, чудовищные сравнения и прямая ложь -  в ходе подготовки государственного переворота все использовалось самым беззастенчивым образом. Такой изощренности массового промывания мозгов советское время не знало. Это стало ноу-хау новой «демократической» журналистики. И ничего удивительного в том, что к телевидению приклеился ярлык «Империя лжи», в такой ситуации не было. Кстати, многие герои той информационной войны и сегодня активно светятся на голубых экранах, с тем же пафосом обрушиваясь – но теперь уже на своих бывших кумиров.

С песнями и свистом выехали на Калининский, свернули на Садовое кольцо, и лоб в лоб столкнулись с колонной Анпилова, который двигался со своими людьми в сторону Белого дома.

-- Витя! Мы в Останкино! Давай с нами! – кричат ему из машин.

Виктор Иванович не заставил себя долго уговаривать и, перемахнув через борт грузовика, приземлился у меня на коленях.
-- Это хорошо, что с нами Анпилов. Он красный, а мы белые, забористый ерш получается, - зубоскалят спутники.

По городу двигалась военная техника: одно время мы ехали параллельно колонне спецназовцев, весело махавших нам руками с брони БТРов.
-- Армия с народом! – уверяли мы друг друга.

На подъезде к Останкино наша уверенность стала улетучиваться: неподалеку от телецентра в зеленке притаилась пара бронетранспортеров, а вдоль здания стояла цепь солдат дивизии Дзержинского. Морды у военных казались суконными, вступать в беседы с нами никто из них не желал.

Народ у телецентра уже собирался: человек триста – четыреста демонстрантов столпилось напротив одного из подъездов. Входная стеклянная дверь оказалась запертой. За стеклом маячили военные в касках и бронежилетах. Постучал, помахал депутатским удостоверением:
-- Приехал переговорить с руководством телевидения.

Входная дверь открылась, меня пропустили в тамбур. Проход преградили двое спецназовцев в масках с автоматами в руках.
-- Что нужно?
-- Мне нужно переговорить с директором «Останкино» Брагиным Вячеславом Ивановичем, вот мои документы.

Один из них взглянул на мое удостоверение и пошел звонить по телефону. Вскоре вернулся:
-- Брагин не будет с Вами разговаривать, он занят.
-- Ну, кто-нибудь из замов, у меня поручение Верховного Совета.

Спецназовец щелкнул предохранителем автомата и упер мне в грудь вороненый ствол,
-- Покиньте помещение.  У Вас тридцать секунд. Потом буду стрелять.

Оснований сомневаться в серьезности намерений человека в маске я не имел и вынужден был ретироваться.  К этому времени к телецентру подтянулась колонна Макашова – пара сотен демонстрантов и десятка полтора вооруженных бойцов.  Вооружены они были автоматами, и лишь у одного парня имелся в распоряжении противотанковый гранатомет.
-- Трофейный, – с гордостью говорил он.

Впрочем, обращаться со своим трофеем боец явно не умел: он растерянно вертел это серьезное оружие в руках, пытаясь приладить к нему гранату, но никак не мог справиться с этой задачей, и граната периодически выскальзывала у него из рук, грохаясь с металлическим лязгом на асфальт.
-- Друг, ты так нас поубиваешь, - с опаской обратился к нему немолодой отставник, - отдал бы ты кому-нибудь эту игрушку.
-- Это мой трофей, я его добыл, - оскорбился боец.
-- Ну, давай, я тебя хотя бы научу с ним обращаться, - предложил ветеран.

Дальнейшие события показали, что полученный урок впрок бойцу не пошел. В это время на улице шел митинг, в котором принимало участие все больше людей.  Демонстранты подходили целыми колоннами и отдельными группами; в конце концов,  у телецентра собралось не менее десяти тысяч человек. Содержание выступлений не отличалось разнообразием: ораторы напоминали телевизионщикам, что телецентр построен на народные деньги и, следовательно, служить должен народу, а не банде узурпатора Ельцина. Затем, как обычно, следовали речевки. Самая популярная: «Ельцин – на нары, Руцкой – президент»!

Тем временем Макашов тоже сходил на переговоры с руководством телевидения, которые окончились точно так же безрезультатно. Из Белого дома по рации передавались победные реляции и обещания скорого прибытия войск, «верных Конституции и присяге», но время шло, а войска, если и прибывали, то исключительно к противной стороне. Уже смеркалось, а никакого приемлемого для сторонников Верховного Совета разрешения ситуации не просматривалось.Тут кто-то подсказал Макашову, что митинговать у этого здания телецентра (АСК 1) нет смысла, поскольку прямой эфир транслируется из здания напротив (АСК 3) и что туда и надо стучаться. Стали перебираться на другую сторону улицы Академика Королева, по обеим сторонам которой и расположен телецентр. Снова переговоры с какими-то мелкими милицейскими начальниками, опять безрезультатные. В дверях и окнах здания мелькают многочисленные спецназовцы, вооруженные и оснащенные с ног до головы.
Такое впечатление, что их с каждым часом становится все больше.

Макашов начинает нервничать.
-- Всем вооруженным, построиться у входа в телецентр, - командует он, остальным отойти в сторону!

Жиденькая цепочка бойцов Макашова производила жалкое впечатление. Особенно нелепо выглядел гранатометчик, с колена прицелившийся в сторону спецназовцев из подразделения «Витязь».  Как на грех, он опять потерял гранату, и лихорадочно старался пристроить ее на место. Тут появился грузовик, попытавшийся протаранить вход в телецентр, но так и не справившийся со своей задачей – из-за высокой кабины он застрял в дверях.
-- Безоружным и журналистам отойти в сторону! – повторил приказ Макашов.

Внутри вдруг образовалась какая-то холодная пустота: не знаю, каким местом, но я почувствовал, что сейчас, сию минуту – начнется! И сделал шаг в сторону, вжавшись спиной в узкий бетонный проем между двумя окнами. И тут же все загрохотало: в вестибюле здания раздался громкий хлопок, и из всех окон телецентра, тысячи трассирующих пуль понеслись в густую толпу, разрывая плоть безоружных  людей. Многие падают, корчатся на земле, кричат, зовут на помощь. Но огонь, с каждой секундой становится лишь сильнее и беспощаднее. Снайперы стреляют с крыши соседнего здания. Прицельно бьют по журналистам, по добровольцам, пытающимся вытаскивать раненых, расстреливают подъехавших врачей скорой помощи.

И справа, и слева от моего ненадежного убежища из окон вырываются снопы трассирующих пуль; я медленно, спиной, опускаюсь на землю и, прижимаясь к цоколю здания, ползу в сторону. Вот какое-то невысокое ограждение, переваливаюсь через него, снова ползком, низко над головой поют трассеры, в метре от меня, пули выбивают искры из каменного бордюра.  Еще несколько метров ползком, а дальше короткими перебежками.  Наконец, добираюсь до небольшой рощицы из сотни деревьев,  там полно людей, прячущихся от огня. Пытаюсь укрыться за не слишком массивным деревом, где уже нашел убежище один человек.
-- Потеснись, друг, - прошу его.

Он освобождает для меня добрую половину ствола. Теперь можно и перекурить.
-- Привет, Илья, дай затянуться.

В неверном огоньке потухающей спички узнаю Эдуарда Лимонова – писателя и активиста оппозиции.
Отдышавшись, осматриваюсь: площадка перед зданием телецентра завалена телами убитых и раненых. Никаких попыток штурма, разумеется, никто не предпринимает.  Какой «штурм», когда соотношение сил примерно один к пятидесяти в их пользу?  Более того, никто и не думает открыть ответный огонь – бессмысленно: противник в укрытие, перестрелка только умножит жертвы. Удивительно, но демонстранты не разбежались по домам: большинство отступило на несколько сот метро, остановилось и ждет.
Чего ждет? Наверное, обещанной помощи войск, «верных Конституции».

А эти мясники из «Витязя»  бьют направо и налево, перенося огонь все дальше от телецентра. Число убитых и раненых  растет, много случайных жертв. Вижу фантасмагорическую картину: сильно подвыпивший мужчина, с баяном в руках и в сопровождение двух тоже не очень трезвых дам, неспешно идет посреди улицы, распевая во все горло: «Славное море - священный Байкал». Ему кричат:  «Куда, стой, туда нельзя, там стреляют»!
-- А мне по… - отмахивается тот и продолжает движение.
-- Стой. Стой. Убьют!

Спутницы певца, наконец, понимают, куда они попали и бросаются врассыпную. Но мужчина бесстрашно продолжает движение: «Эй, баргузин, пошевеливай вал»! Длинная пулеметная очередь наискось прошивает его тело вместе с баяном, он судорожно дергается, падает и навеки замолкает. Низко пригибаясь, перебежками, отправляюсь на поиски Макашова. Нахожу его в той же рощице – это единственное укрытие вокруг. Он мрачен и подавлен.

-- Альберт! Что делать будем?
-- Уводить людей.
-- А что там с обещанными войсками?
-- Не будет никаких войск, уводите людей!

Перебегаю от дерева к дереву. Пытаюсь объяснить людям ситуацию:
-- Уходите.
-- Куда?
-- Куда угодно. Домой.
-- А как же телевидение?
-- Черт с ним, с телевидением.

И в этот момент раздается нестройное, но громкое «Ура»!  Из-за дальнего от нас угла телецентра появляется бронетранспортер, с развивающимся на башне красным флагом – тем самым – серпастым и молотастым.
-- Наши пришли! – в восторге кричат люди.

И, действительно, поравнявшись со зданием телецентра, БТР открывает огонь по первому этажу, где медленно разгорается пламя пожара.
-- Так их - палачей, садистов, - радуется народ.

А БТР движется дальше и вдруг, развернув башню, переносит огонь на рощицу, служащую укрытием демонстрантам. Первая очередь крупнокалиберного пулемета рубит ветки у нас над головой. Вторая – точнее; и вот уже падают люди, только что радостно кричавшие «Ура»! Наконец, народ неохотно начинает расходиться. Но стрельба не прекращается, озверевшие вояки расходуют немереный боезапас, поливая огнем все, что подает признаки жизни километра на полтора вокруг.  К раненым не подойти, бьют прицельно.
Выручают герои-одиночки: парень лет двадцати пяти, вскочил за руль брошенной поливальной машины, и резко сдав задним ходом, подкатил к раненому. По водовозу стреляют: из пробитого бака хлещет вода, но водитель, выскочив из машины, подхватывает искалеченное тело и относит его в кабину. Минута – и раненый в руках медиков. Тут же эта операция повторяется вновь, и так до тех пор, пока не глохнет пробитый двигатель машины.
-- Спасибо, герой! – обнимаю я парня.
-- Да, какой я герой, - отмахивается он, - Проезжал на тачке мимо, вижу – людей мочат по беспределу. Надо помогать.

Совсем низко над нашими головами проходит пулеметная очередь.
-- Уходим. Уходим! – обнимаю я спасителя за плечи.

-- У меня тачка рядом, - улыбается он, - Давай подвезу. Куда тебе?
-- Белый дом знаешь?
-- Как не знать. Поехали.
По дороге разговариваем:
-- Так ты и в самом деле случайно здесь оказался?
-- В натуре! Я за политикой не слежу. У нас свои дела.
-- У кого, у вас?
Он весело лыбится:
-- У правильных пацанов. С зоны я, недавно откинулся.
-- Ну и что там, на зоне, думают обо всех этих переменах?
-- А, что думать? Думай – не думай, а  пайка стала меньше. А телевизором сыт не будешь.  Да и вообще наш брат начальство не любит, ни мусорское, ни кремлевское.
-- А депутатов?
-- Один черт: власть, она и есть власть, как клопы на народе.

Вот и Белый дом. Вокруг него непривычно пустынно: милицейское оцепление разбежалось; защитники на баррикадах есть, но их не слишком много – видно, весть об Останкинском побоище донеслась и сюда. Кое-кто предпочел отсидеться дома.
Не отвечая ни на какие расспросы, я бегу прямо в приемную Руцкого.
Там пусто, лишь дремлют в углу два охранника. Александр Владимирович один – сидит за своим столом, что-то пишет при свете работавшего от аккумулятора ночника.
-- Беда, Саша! – выпалил я с порога.

-- Знаю, - тихо ответил Руцкой, -  садись, - глаза у него запавшие и больные.
-- В Останкино – бойня: завалили до сотни человек. Расстреливают все, что движется, не щадят ни журналистов, ни врачей.
-- Я в курсе.
-- Утром они будут здесь.
Руцкой неопределенно пожал плечами:
-- Посмотрим.
-- Что смотреть? Это очевидно. Подтянут войска, окружат и расстреляют. А наш Белый дом, как мышеловка – все на виду. Конечно, я человек не военный, но даже мне понятно, что оборонять это здание невозможно.
-- Не паникуй! – распушил усы Руцкой, - Войска уже идут нам на помощь. Я только что связывался с командирами – танковая дивизия в трех часах хода от Москвы. Утром поднимаем вертолетный полк. Если эти мерзавцы начнут обстрел Верховного Совета, вертолетчики их сметут ракетами! – кажется, он сам верил своим словам.

-- Вертолетчики вертолетчиками. Но в любом случае, завтра здесь будет бой. Безоружных людей из Белого дома нужно выводить. А бойцы должны немедленно занять высотные здания по периметру обороны, иначе там сядут их снайперы. Отдай команду.

-- Ни в коем случае! – вскинулся Руцкой, - Выводить людей из Белого дома нельзя – это наша крепость. Наоборот, всех нужно стягивать сюда. Как ты не понимаешь: Дом Советов – это символ законной власти. Они не решатся на глазах у всего мира расстрелять парламент. А всех, кто выйдет отсюда, перебьют, как куропаток.
-- Они решатся расстрелять парламент. Теперь точно решатся. И произойдет это уже через несколько часов. Но последнее слово за тобой – ты – президент.  Решай. Я все сказал.

От Руцкого я вышел с чувством приближающейся неминуемой катастрофы. Ни в каких танкистов и вертолетчиков я уже не верил, как не верил и в способность наших лидеров принимать в критической ситуации адекватные решения. В голове гвоздем сидела жуткая мысль: «Завтра нас будут убивать».  Помешать этому я не мог, уклоняться от своей участи не хотел. Оставалось постараться с достоинством принять неизбежное.

Единственная роскошь, которую я мог себе позволить, это прощание с семьей. До утра было еще несколько часов.

Через два часа я снова был в Белом доме. В кабинет тьма, хоть глаз коли, помощники прикорнули на полу. Есть время и возможность подумать. Что это было – весь этот день 3 октября 1993 года: вспышка народного гнева, стихия или хорошо подготовленная провокация?

К вопросу о провокациях и провокаторах я мысленно возвращался не один раз.  По зрелому размышлению - весь конец сентября (и раньше) и вплоть до расстрела — это одна огромная и множество больших и малых провокаций.
 
яя

(no subject)

И вновь о том, что произошло 25 лет назад. Небольшой мемуарчик..
Только что прилетел из США и тут же уснул. Проснулся я поздно.  Посмотрел на часы – 19 августа 1991 года 9 часов утра. Надо в Верховный  Совет на работу.
В чем ехать? Погода теплая. Настроение превосходное. Еще не зная, что ждет впереди, выбрал единственный светлый полотняный костюм, белую рубашку и галстук -  ярких праздничных тонов.
Водитель – молодой русоволосый парень в светлой  рубашке и тщательно отутюженных брюках привычно распахнул дверцу:
-- На Краснопресненскую?
-- Конечно.
-- Попробуем.
-- А в чем проблема?
-- Войска в городе.
-- Не понял, - я тупо уставился на водителя, - Какие войска?
-- Вы что, не в курсе?
-- Нет.
Водитель включил радио.  Диктор железобетонным голосом читал: «Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР полностью отдает себе отчет о глубине поразившего страну кризиса, он принимает на себя ответственность за судьбу Родины и преисполнен решимости принять самые серьезные меры по скорейшему выводу государства и общества из кризиса».
-- Оппаньки, переворот! – только и нашлось, что сказать.
-- Он самый, - спокойно подтвердил водитель.
А по проспекту Мира в направлении центра города уверенно двигалась армейская колонна,  состоящая из бронетранспортеров и крытых армейских грузовиков, из которых выглядывали любопытные солдатские физиономии.
Как ни гнал водитель свою верную «Волгу», а когда мы подъехали к Верховному Совету, сердце у меня екнуло: возле знакомого здания на Краснопресненской набережной уже стояли танки.
Но боевые машины мирно дремали, прогуливавшиеся около них офицеры спокойно покуривали, оцепления не было,  я привычно прошел мимо белодомовской охраны и поднялся  к себе в кабинет.
Виктор Аксючиц вышагивал по комнате, как зверь по клетке, нервно вороша свои роскошные кудри:
-- Говорят, вот-вот будет штурм! Войска уже подошли.
-- Что-то не похоже.  Я только что проходил мимо. Стволы зачехлены.
-- Все равно будет, – он продолжал ворошить волосы, - Говорят, по городу уже идут аресты.
-- А где Ельцин?
-- Здесь, в здании.
-- А Руцкой, Хасбулатов?
-- Тоже здесь.
-- А Горбачев?
-- Он арестован на своей даче в Форосе. Что делать будем?
--  Надо разобраться в ситуации. Хотя бы телевизор посмотреть. У кого телевизор есть?
-- У Лукина в кабинете.
-- Пошли.
Владимир Петрович Лукин, возглавлявший в Верховном Совете Комитет по международным делам, встретил нас сияющей улыбкой на симпатичном румяном лице:
-- Здорово, ребята, заходите.
Он вовсе не производил впечатления испуганного или подавленного человека, в отличие от его гостей: Ильи Заславского, походившего на только что выпавшего из гнезда вороненка,  и мрачного Николая Травкина, нервно постукивавшего пальцами по подлокотнику кресла. Все смотрели телевизор, на экране которого разыгрывалась вечная драма «Лебединого озера»: черный злодей кружил над поникшей фигурой прекрасной царевны-лебедя.
-- Жалко птичку? – лукаво улыбнулся Лукин.
-- Людей жалко, - скривился как от зубной боли Травкин, - покосят пулеметами.
-- Не торопись, Николай, раньше времени паниковать, - посоветовал Лукин, доставая из шкафа бутылку коньяку и несколько рюмок, - Давайте-ка по чуть-чуть, для успокоения нервов.
-- А что, все-таки, с Михаилом Сергеевичем? – я честно старался уловить суть происходивших событий.
-- Болеет Михаил Сергеевич, - все так же улыбчиво объяснил Лукин, -  Радикулит у него.
-- Так он арестован, или нет?
-- Точной информацией на этот счет не располагаю. Ясно одно:  он находится в Форосе и обязанности президента СССР в настоящий момент не исполняет.
В кабинет без стука залетел Борис Немцов – депутат от Горьковской области и доверенное лицо Ельцина:
-- На Тверской идет митинг против ГКЧП. И у нас люди  собираются. Пошли к народу.
-- Беги, беги! – покровительственно похлопал его по плечу Лукин, - мы еще успеем, намитингуемся.
Стоило Немцову исчезнуть, как на его месте, словно бы из воздуха, материализовался Олег Румянцев – тоже не последний человек в Верховном Совете – недавно назначенный ответственным секретарем Конституционной комиссии Съезда:
-- Обращение к гражданам России почти готово – Ельцин последние правки вносит.  Скоро выйдет к народу, - и испарился так же быстро, как и Немцов.
-- Надо сходить послушать, - согласился Лукин и неожиданно подмигнул мне.
Владимир Петрович Лукин всегда вызывал у меня двойственное чувство:   искренней симпатии и глубокого недоверия. Симпатии – потому что невозможно не симпатизировать умному и обаятельному человеку; а недоверия – ну, сами посудите, мог ли в советской системе координат человек, открыто  демонстрирующий свою оппозиционность, работать на ответственных должностях в Министерстве иностранных дел?   А Лукин работал, и при этом – демонстрировал.  Что-то тут было не так.  Но именно поэтому Владимир Петрович  считался человеком весьма информированным, и его бодрое настроение в тот день – 19 августа – дорогого стоило.
На набережной возле Белого дома уже шумела разношерстная толпа демонстрантов, облепившая неподвижные танки, как муравьи облепляют неповоротливого жука. У некоторых в руках были самодельные плакаты: «Долой ГКЧП», иные выражали свою позицию еще лаконичней: «Ельцин!!!».
Но вот появился и Борис Николаевич в сопровождении своего вечного охранника Коржакова. Со свойственной ему некоторой неуклюжестью он, тем не менее, легко взобрался на один из танков. Никто из военнослужащих не пытался ему помешать. За спиной Ельцина маячила невыразительная физиономия Бурбулиса.  Достав из кармана бумажку, Ельцин начал читать, довольно энергично при этом жестикулируя:
« В ночь с 18 на 19 августа 1991 года отстранен от власти законно избранный президент страны. Какими бы причинами не оправдывалось это отстранение, мы имеем дело с правым реакционным антиконституционным переворотом», - народ затих, внимательно слушали и стоявшие поодаль офицеры, - «Все это заставляет нас объявить незаконным пришедший к власти так называемый комитет… Призываем граждан дать достойный ответ путчистам»!
--Илья, - пошли баррикады строить, - залетевший  в кабинет Румянцев был лихорадочно возбужден.
-- Какие баррикады?
-- Вокруг Верховного Совета. Народ вовсю активничает.
-- Ну, пошли, - согласился я, с грустью посмотрев на свой белый костюм.
Вокруг Белого Дома кипела работа: на Конюшковской улице, неподалеку от Горбатого моста уже сооружали нечто, отдаленно напоминающее баррикаду. Активисты ломами разбивали булыжную мостовую, кто-то катил позаимствованную в соседнем доме металлическую пожарную бочку, несколько молодых парней волокли целую секцию выломанной неподалеку парковой ограды. Я бросился им помогать,  нагнулся, ухватившись за ржавый край решети, поднатужился и… услышал треск лопнувших брюк. Белые штаны в обтяжку, предназначенные для покорения сердец молоденьких москвичек, как выяснилось, совершенно не годились для выполнения погрузочно-разгрузочных работ. Стыдливо прикрыв задницу снятым пиджаком, я поспешил назад – в здание Верховного Совета, на поиски иголки с ниткой. К счастью, необходимые швейные принадлежности вскоре нашлись и, запершись в кабинете, я, как умел, восстановил целостность штанов и душевное равновесие.
И тут опять появился веселый Аксючиц, чей здоровый румянец свидетельствовал о том, что физическая разминка на баррикаде пошла ему только на пользу.
-- Сейчас будут транслировать пресс-конференцию ГКЧП. Айда  смотреть.
-- Опять к Лукину?
-- Да нет, тут рядом кабинет Полосина, у него тоже телевизор. Я с ним договорился.
По внешности председателя Комитета по свободе совести, вероисповеданиям и  благотворительности Вячеслава Полосина с первого взгляда можно было понять, что человек этот относится к духовному сословию.  Даже когда Вячеслав Сергеевич был облачен не в рясу, а в светский костюм, все выдавало в нем служителя культа: мягкие, почти женские руки, не привыкшие иметь дело с объектами материального мира, покатые плечи, приятный округлый живот, и лицо, на котором была написана нездешняя снисходительность к человеческим слабостям.
Он был у себя в кабинете, и встретил нас со всем возможным радушием:
-- Прошу, проходите, сейчас чайку организуем. Людочка!
Появившаяся секретарша, по кошачьим движениям которой можно было предположить, что руки Вячеслава Сергеевича, все же соприкасаются не только со Святыми Дарами, принесла чай и печенье.  Но только мы приступили к чайной церемонии, как экран телевизора, на котором уже не первый час продолжалось противостояние добра и зла,  в интерпретации балета Большого театра, внезапно сморщился и заморгал. Через несколько секунд,  вместо царевны - лебедя мы увидели лицо исполняющего обязанности Президента СССР Геннадия Ивановича Янаева.
Геннадий Иванович выглядел, мягко говоря, не свежо. Из каждой черточки его лица торчали: бессонная ночь (а, может и не одна), неуверенность в своих силах и лютый страх.
-- Дамы и господа! – начал Янаев, и уже по этому обращению, явно адресованному не прильнувшим к телевизорам советским людям, а зарубежным журналистам, чувствовалось, что ничего путного он не скажет.
И действительно дальше пошла какая-то невнятица про состояние здоровья Горбачева, про кризис, способный «поставить под вопрос курс реформ», про спад производства, безвластие и хаос.
-- В этих условиях, - продолжал он, - у нас нет другого выбора, кроме как принять решительные меры, чтобы предотвратить сползание страны к катастрофе.
Произнося эти грозные слова, Геннадий Иванович дергался, кривился, постоянно сморкался, производя впечатление человека, который не способен взять под контроль не только ситуацию в стране, но даже свои собственные трясущиеся руки.
-- Всякие попытки говорить с нашей страной языком диктата, от кого бы они ни исходили, будут решительно пресекаться, - под конец с трудом выдавил из себя Янаев.
-- Ничего у них не получится, -  пренебрежительно махнул рукой Полосин.
-- Почему?
-- Потому, что на них без слез смотреть невозможно. Так и хочется погладить по голове и отвести спать.
-- Не знаю, - засомневался я,  - Мне кажется, они все же пойдут на штурм. У них просто нет другого выхода.
-- Не думаю, однако,  - пожевал губами Полосин, - а Вы, Илья, в комитете у Красавченко?
-- Я, молча,  кивнул головой.
-- Он там не ко двору пришелся, -  особой церемонностью Аксючиц не отличался.
-- Так переходите к нам, - оживился Полосин, - Мы ведь не только религиозными, но и общественными организациями занимаемся. Кстати говоря, Вы к какой партии принадлежите?
-- Беспартийный пока.
-- Чудесно. А у нас собственная партия есть: Российское христианское демократическое движение. Не хотите вступить?
-- Я человек не воцерковленный.
-- Это не беда. Крещеный, надеюсь?
-- Крещеный. Но в церковь хожу редко. Да и, вообще, грешен.
-- Ничего, Вячеслав Сергеевич отпустит тебе грехи. Он ведь протоиерей, - не слишком удачно пошутил Аксючиц.
-- Я за штатом, - скромно потупился Полосин, и тут же, засуетившись, начал собираться, - Рабочий день окончен, пора по домам.

К вечеру на площади у Белого дома собралось уже тысяч пятьдесят москвичей: трехцветные российские флаги, плакаты «Долой ГКЧП», «Диктатуре – Нет!» и, конечно, «Ельцин» - в разных цветах и с множеством восклицательных знаков. С балкона по очереди выступали депутаты, артисты, писатели, призывавшие «защитить молодую российскую демократию». Народ дружно хлопал, но слушал плохо – все ждали Ельцина.
Но сначала выступил Иван Силаев – председатель правительства России:
-- Мы не дрогнем, мы сделаем все, чтобы защитить нашу свободу. Мы безоружны, у нас нет танков, орудий, пушек. Но мы рассчитываем на поддержку россиян и верим – реакция не пройдет!
-- Не-прой-дет! Не-прой-дет! – скандирует площадь.
И вот на балконе появляется Ельцин. Толпа взрывается таким восторженным ревом, что невозможно разобрать его слов
Слышны только обрывки:
-- Дорогие россияне…   антиконституционный переворот…  повернуть вспять… объявлен вне закона…  не допустить бойни… призываем военнослужащих… все на защиту… мировое сообщество… вместе победим!
-- Ель-цин! Ель-цин! Рос-си-я! – бушует площадь.
Народ не расходится: жгут костры, разговаривают, кое-где даже шутят и смеются.
Но тут по толпе разнеслось:
-- Танки, танки!
Огромная масса людей заворчала, зашевелилась и потекла в сторону ближайшего прохода, проделанного в баррикадах, окружавших к тому времени все здание. А оттуда, глухо лязгая стальными гусеницами, уже медленно выползало несколько бронированных машин.
Над башней головного танка красовался российский триколор.
--  На сторону народа перешла танковая рота Таманской гвардейской дивизии под командованием майора Евдокимова, - разнесся над площадью чей-то торжествующий голос, усиленный динамиками, - Приветствуем гвардейцев!
-- Ура! – откликнулась площадь.
К танкам бросился народ: девушки норовили обнять танкистов, бабушки совали им принесенные из дома бутерброды, парни протягивали солдатам термосы с кофе, а может и с более крепкими напитками, кто там проверять будет. Всеобщему ликованию не было конца.
Ночевать в кабинете хорошо большим начальникам, тем, у кого есть «комната отдыха» с мягкими креслами и удобным диваном. А спать за рабочим столом, положив голову на телефонный справочник – удовольствие ниже среднего. Особенно, если в кабинете посреди ночи включается внутренняя трансляция и диктор начинает вещать о том, что победа над путчистами будет достигнута мирными средствами, а для этого нужно просто всем взяться за руки.
С трудом, то засыпая на полчаса–час, то просыпаясь для прослушивания новостей, я прокемарил до рассвета, а как только солнце заглянуло в  кабинет,  отправился «обходить баррикады». Не то, чтобы в этом была какая-то острая необходимость, а просто ради того, чтобы размять ноги.
Народу у Белого дома осталось немного, может быть, пара тысяч: кто-то спал в предусмотрительно принесенных спальных мешках или на разостланном брезенте, кто-то  бодрствовал, покуривая у потухающих костров.
Неподалеку от баррикады, смотревшей на Конюшковскую улицу, расположились десантники генерала Лебедя. Об их переходе на сторону Ельцина, я услышал еще вечером: по Белодомовскому радио об этом торжественно объявил, кажется, тот же самый Руцкой. И мне захотелось познакомиться с бравым генералом.
-- Где командир? – спросил я у сонного часового, подпиравшего бок боевой машины десанта.
-- Да вон, разговаривает, - кивнул головой хмурый сержант, указывая на группу офицеров, беседовавших у штабной машины.
Пока я пробирался к ним, обходя бронетранспортеры и армейские грузовики, офицеры исчезли из поля зрения и, подойдя к штабной машине, я растерянно завертел головой, в поисках генерала. И тут я услышал голоса:  двое мужчин разговаривали неподалеку, у другого борта машины:
-- Александр Иванович, что за разговоры, что вы перешли на сторону Ельцина? Вы же офицер, давали присягу?
-- Присяге не изменял и не изменю, - донесся густой характерный бас Лебедя, - Я получил приказ от министра обороны занять позиции вокруг Белого дома и не допускать беспорядков. Позиции заняты, беспорядков нет.
-- А если поступит приказ штурмовать здание Верховного Совета России, вы выполните его?
-- Приказы не обсуждаются. Будет приказ, выполним.
-- Мы можем быть в этом уверенны?
-- Слово офицера!
Честно говоря, мне стало неловко от того, что я стал невольным слушателем этого, вовсе не предназначенного для моих ушей, разговора. Но холодок тревоги пробежал по спине: дело-то серьезное! А если, действительно, будет штурм? Эти молодцы ведь нас, как кур, перестреляют.
Бочком, бочком, в тени бронетранспортеров, мимо часовых и, перейдя с быстрого шага на бег, в Верховный Совет. Кому рассказать? К Ельцину так сразу не попадешь, да и к Руцкому – тоже.  Но есть генерал Кобец, он же назначен ответственным за оборону Белого дома!
Константина Ивановича я встретил на пороге его кабинета; он шел куда-то в сопровождении двух молчаливых мужчин в штатском, но с автоматами на плечах.
-- Константин Иванович!
Он чуть замедлил шаг.
-- Информация чрезвычайной важности.
Кобец остановился:
-- Слушаю Вас.
-- С глазу на глаз.
Генерал сделал выразительный жест рукой, и охрана отошла в сторону.
-- Случайно услышал разговор генерала Лебедя с каким-то полковником, -  и я пересказал Кобецу все услышанное.
Константин Иванович слушал, нетерпеливо поглядывая на часы.
-- Успокойтесь, - он осторожно взял меня под локоть, - нам все известно.  Ситуация под контролем. Но об услышанном разговоре лучше не распространяться.  Договорились?
-- Договорились, - растерянно пробормотал я.
-- Ну и чудесно, - и генерал Кобец тут же исчез, вместе с молчаливыми людьми в штатском.
Вернувшись к себе в кабинет, я заварил стакан крепкого чая,  и впервые засомневался в подлинности всего происходившего вокруг:
Ну, хорошо, допустим, Горбачев действительно изолирован в Фаросе. Допустим. Но почему не тронули Ельцина, Руцкого и Хасбулатова? Это же было элементарно. Почему на свободе Попов и Собчак? Арестовали никому не нужных депутатов: Гдляна и Уражцева, а всей российской верхушке предоставили полную свободу действий! Рассчитывали договориться? Зная крутой нрав Ельцина? Сомнительно. Да и документ о введении ГКЧП, это Постановление № 1, до крайности странный: «Незамедлительно расформировать структуры  власти и управления, военизированные формирования, действующие вопреки Конституции СССР и Законам СССР».  В стране вводится чрезвычайное положение. По логике вещей, деятельность обычных органов власти, по крайней мере, в столице, должна быть приостановлена, а  их функции переданы структурам ГКЧП. А они заявляют, что будут расформированы только те органы власти, которые нарушают законы.  А Ельцин нарушает законы, или нет? Кто будет это определять? И эти странные маневры с войсками: то их подтягивают к Белому Дому, то отводят. Нет, так перевороты не совершаются. Это чемоданчик, похоже, с двойным дном, а может -  и с тройным.
Ближе к полуночи в кабинет заглянул Олег Румянцев:
-- Кажется, начинается: в тоннеле на Садовом кольце народ заблокировал колонну бронетехники. Идут столкновения.
-- Где конкретно?
-- Под Калининским проспектом, в Чайковском тоннеле. Я туда, - выпалил и убежал.
Когда я добрался до Чайковского тоннеля, там творилось что-то невообразимое: огромная толпа мечущихся людей, выстрелы, крики, пламя пожара. Выход из тоннеля был заблокирован баррикадой из нескольких троллейбусов, через которую пытались пробиться боевые машины пехоты. Двум или трем машинам это удалось, а одна застряла, и вокруг нее крутились десятки белодомовских добровольцев. Кто-то пытался поджечь машину «коктейлем Молотова», несколько человек энергично натягивали на БМП большой кусок брезента с тем, чтобы закрыть обзор экипажу. Машина, ревя, сдавала то назад, то вперед, крутилась на месте, иногда звучали выстрелы.
-- Людей, там людей поубивали! – прокричала пробежавшая мимо женщина.
-- Бензин, давайте сюда бензин! –  молодой доброволец, взобравшийся на БМП, поливал машину из канистры.
-- Поджигай! – кричали ему из толпы.
Пламя вспыхнуло и медленно поползло по броне. БМП крутанул башней и дал длинную пулеметную очередь поверх голов.  Народ отхлынул в стороны, я с трудом удержался на ногах, отброшенный людским потоком на несколько метров.
Снова крики: «Разойдись!», выстрелы, на этот раз, кажется из автоматов, звук сирены автомобиля скорой помощи. Спрашиваю врачей.
-- Сколько погибших?
-- Кажется, трое.
-- Военные где?
-- Ретировались.
В Белом доме полная боевая готовность: бегает охрана с автоматами, периодически гаснет свет, по радио выступает Руцкой – на этот раз, это точно – он:
-- Я приказал охране открыть огонь по нападающим. Во избежание ненужного кровопролития, призываю граждан отойти от Дома Советов на пятьдесят метров и не вступать в столкновения с военными.
По зданию расползаются слухи, что Ельцин с ближним кругом укрылся в бункере под зданием.  Ну все, сейчас начнется.
В коридоре третьего этажа случайно натыкаюсь на депутата Виталия Уражцева. Смотрю на него, как на выходца с того света:
-- Ты же арестован?
-- Уже отпустили, – беспечно машет он рукой.
-- Как так?
-- А, вот так: взяли и отпустили. Да еще извинились и машину предоставили.
-- Ну и дела! А, что слышно, штурм-то будет?
-- Не думаю, - ухмыляется Уражцев, - они уже войска из города выводят.
Вернувшись в кабинет, я снова, как прошлой ночью, подложил себе под голову толстый телефонный справочник и, на этот раз крепко заснул.

продолжение следует