Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

яя

Верхний пост

В комментариях  возникают недоразумения. Чтобы каждый раз одно и  то же не проговаривать, пишу сюда.  

С кем я не воюю и никогда не воевал:

Collapse )
  • Current Mood
    busy
яя

Персона или институт

Прошло уже 28 лет, а общество, похоже, так и не разобралось в сути трагических событий сентября-октября 1993 года.
И продолжает шагать по граблям истории, как по хайвэю.
Летим, выжимая весь газ, не обращая внимания на дым из под капота и разлетающиеся во все стороны гайки и шурупы. Ужо прилетим…
Нет, интуитивное ощущение судьбоносности тех дней для России присутствует у многих пишущих на эту тему. Многие чувствуют, что именно тогда решалась судьба нашей страны на десятилетия, а может быть и на века вперед.
Многие, но далеко не все.
Отдельные сказочники от либерализма продолжают твердить мантру о «красно-коричневом мятеже», который подавил «демократ» Ельцин и, приседая от страха, рисовать картины тех ужасов, которые пали бы на голову прогрессивной общественности, победи тогда такие «монстры», как Александр Руцкой и (страшно даже произнести) Владислав Ачалов. Хотя по факту ни Руцкой, ни Макашов не проливали крови (следствие не установило ни одного случая убийства человека из найденного 4 октября в Белом доме оружия), а вот у кумиров прогрессивной общественности рука не дрогнула.
Ну не могут (или не хотят) отдельные товарищи постигнуть, что тогда решался не только и не столько вопрос: Ельцин или Руцкой — Хасбулатов ( другие картонные страшилки играли сугубо второстепенную роль).
Не правы и те, кто полагает, что выбор был между капитализмом и социализмом.
Какой социализм, если в Верховном Совете спорили о методах и формах приватизации, но саму необходимость приватизации не отрицал практически никто.
Главный, судьбоносный выбор, который тогда совершала Россия я бы сформулировал так: ПЕРСОНА ИЛИ ИНСТИТУТ.
Не в том дело, хороши или плохи Ельцин или Руцкой, Гайдар или Хасбулатов, Грачев или Ачалов — и пр, и пр, и пр.
И споры об их личных достоинствах и недостатках лишь затемняют существо дела.
Вопрос в другом: может ли «хороший» (на ваш взгляд) человек попирать «плохой» (с вашей точки зрения) Закон?
«Хороший» Ельцин, или «плохая» конституция (кстати, измененная уже до неузнаваемости(?
«Прогрессивный» Ельцин, или внезапно ставшие для ельцинских СМИ «реакционными» Съезд и Верховный Совет? (ведь прошло только 2 года с 91 года).
«Народный» Ельцин, или «антинародный» Конституционный суд?
Сравнительно недавно многие были шокированы скандальной фразой Володина: «Есть Путин - есть Россия, нет Путина —  нет России».
Но разве по сути это не то же самое, что несшийся в 1993 году со всех демократических трибун лозунг: «Ельцин, демократия,  Россия»? Ведь он читается однозначно: есть Ельцин —  есть демократия, нет Ельцина — нет демократии. То же и с Россией.
И что получается: большая часть российской интеллигенции, по крайней мере ее столичные сливки предпочли тогда ПЕРСОНУ ИНСТИТУТУ. И поддержала подогнанный лично под Ельцина Основной закон, ставивший президента над системой разделения властей.
Но разве непонятно, что в такой ситуации формирование законченного единовластия было лишь вопросом времени? Не первый преемник, так второй или третий обязательно воспользовался бы предоставленными конституцией возможностями для обретения неограниченной власти. Ведь человек слаб, искушение велико, а ИНСТИТУТОВ, способных помешать этому, не существует. Но история не позволила расслабиться — воспользовался первый же.
Только самостоятельные, устойчивые, не зависящие от воли первого лица государственные институты способны гарантировать общество от установления единовластия (кстати, и то не всегда).
А вы позволили раздавить эти институты солдатским сапогом.
И наивно (или лицемерно) возмущаетесь тому, что этот самый сапог теперь проходится по вашим мягким местам.
Но сразу возникает логичный вопрос: что же делать, если государственный институт не устраивает прогрессивную общественность и не поддается стремительному реформированию? Так было с монархией в начале ХХ века, похожая ситуация сложилась и с системой Советов в конце того же столетия. Эти институты реформировались, но медленнее, чем требовала горячившаяся общественность.
Неужели нельзя пренебречь законом и процедурой и совершить революцию?
Соблазнительно!
Но совершая (или поддерживая) акт революционного беззакония, нужно отдавать себе полный отчет в том, какой бездонный ящик Пандоры ты открываешь. История не знает ни одной серьезной революции в крупной и значимой стране, которая не сопровождалась бы страшными эксцессами и периодами торжества реакции. Причем, чем радикальнее бывают действия революционеров, чем решительнее они прибегают к насилию, тем большую цену за это приходится заплатить обществу.
Но еще опаснее ситуация, когда под видом революционного насилия фактически осуществляется контрреволюционный переворот. История знает немало таких примеров.
В 1653 году революционер Кромвель со своими солдатами ворвался на заседание парламента, крича: «Я положу конец вашей болтовне» (ничего не напоминает?), разогнал его и провозгласил себя пожизненным лордом- протектором с правом передачи власти по наследству. Удивительно ли, что после его смерти Англию ожидала реставрация старой династии а потом новая «Славная революция»?
А 18 брюмера Наполеона Бонапарта, совершенное, якобы, для защиты республики, свободы и равенства?
Нужно ли напоминать, чем закончилась эта история?
Можно было бы порассуждать о том, к каким последствиям привел и Октябрьский вооруженный переворот 1917 года, но это слишком большая и больная для нашей истории тема, чтобы уместить ее в рамки небольшой заметки.
Так вот, пора, наконец, понять, что ельцинский переворот 1993 года был не углублением демократической революции 90-ых, а началом авторитарно-олигархической реакции, за которую наш народ заплатил колоссальную цену.
Случайно ли, что индекс промышленного производства в России, растущий на протяжении всего послевоенного периода, за время президентства Ельцина сократился на 50 %, объем сельскохозяйственного производства упал на 47%, уровень реальных доходов населения сократился более чем в два раза, размер задолженности по зарплате на конец 1997 года составил примерно 50 триллионов рублей, пенсии в ряде регионов не выплачивались месяцами…  Эту грустную статистику можно множить и множить. И в результате Население России, стабильно растущее на протяжении всего послевоенного периода, стало стабильно сокращаться с 1994 года. И за время своего правления Ельцин успел сократить его на 2 миллиона. А средняя продолжительность жизни в России снизилась с 69 до 65 лет.
Какие вам еще нужны аргументы, поклонники «святых 90-ых»?
Но если часть либеральной общественности так и не осмелилась честно отрефлексировать события 1993 года, то так называемый «глубинный народ» давно это сделал. И ни на одних общефедеральных выборах, начиная с 1993 года, либеральные партии уже не получали большинства, а потом и вовсе сошли на нет.
Помните знаменитое «Россия, ты одурела» Юрия Карякина?
Нет, это не Россия одурела, это вы — либеральные гуру —тогда ослепли.
И многие из вас остаются слепы по сию пору.
И не случайно на последних выборах многие из вас вынуждены были голосовать за коммунистов.
Как признался известный демократ первой волны Полторанин — «Плакал, но голосовал».
Вы и дальше будете выбирать между коммунистами и путинистами, потому, что само слово «либерал» вызывает у людей ассоциации с «проклятыми 90-ми».
И пока прогрессивная общественность решительно и окончательно не отмежуется от Ельцина и его деяний, либеральная политика в России не вернется в повестку дня.
яя

(no subject)

В продолжение. Тридцатилетие ГКЧП — хороший повод продолжить тему консервативной революции.
Согласен —  Янаев с его трясущимися руками мало похож революционера, даже консервативного.
Но мы уже говорили о двух типах консервативной революции: сверху и снизу.
ГКЧП был неудачной попыткой консервативной революции сверху.
Скверно подготовленной, плохо руководимой, провальной по всем статьям..
А мог ли он в принципе победить?
Этот вопрос тем более актуален, что нынешние хозяева России вольно или невольно, но уже выполнили значительную часть программы ГКЧП: «политическая анархия» ( в смысле реальной демократии) сведена на нет, «разнузданность СМИ» (в смысле свободы слова) осталась в далеком прошлом, «парад суверенитетов» (на подконтрольной територии), сменился парадом лояльностей…
Так была ли 30 лет назад возможность круто развернуть руль истории?
Думаю, что — да. На время.
Если бы его руководители решились на широкомасштабное применение силы и массовые репрессии.
Причем, не только в Москве и Ленинграде, но и в союзных республиках, особенно в Прибалтике и Закавказье, где национально освободительное движение к тому времени стали особенно массовыми.
Давайте немного пофантазируем (в духе альтернативной истории).
Представим себе, что во Глава ГКЧП оказался бы не слабохарактерный Янаев, а какой-нибудь воинственный генерал. Отдал бы он приказ о превентивных арестах лидеров демдвижения и самого Ельцина?
Скорее всего. Подписал бы он распоряжение о штурме Белого дома? Думаю — да.
Выполнили бы силовики этот приказ?
Конечно.
Об этом мне говорил экс-глава советской разведки Леонид Шебаршин, когда мы сидели у него в кабинете 23 августа 1991 года, а торжествующая толпа валила памятник Дзержинскому. Я был тогда командирован от ВС в «самое сердце Лубянки» с целью предотвратить кровопролитие.
«Мы люди военные, — сказал он мне, — был бы отдан приказ по всей форме: с подписью, печатью, в фирменном конверте, через фельдъегеря — был бы выполнен без разговоров».
И добавил, что технически операция по зачистки Белого дома, на его взгляд, большой сложности не представляла.
А для уменьшения числа жертв можно было применить имевшийся в распоряжении спецподразделений КГБ усыпляющий газ, который позволил бы провести операцию быстро и без особого шума.
Много лет спустя, после трагических событий на Дубровке, я вспомнил об этом разговоре и подумал: не этот ли газ имел в виду Шебаршин? Но не было ни газа, ни расстрелов, ни даже просто случайных и «случайных» выстрелов. Было ликование на улице и боль в глазах старого разведчика,  ставшего председателем КГБ на два дня. .
Итак, штурм, зачистка, аресты по всей стране, лагеря для интернированных… Технически вполне возможно.
Но ради чего? Чтобы сохранить СССР?
Но после таких репрессий ненависть многих народов к союзному  центру сохранилась бы на десятилетия.
А это значит, что никаких свободных выборов (на них побеждали бы сепаратисты), никакой демократии, да и о свободе слова пришлось бы надолго забыть. Думаю, что нынешняя «управляемая демократия» показалась бы нам тогда верхом блаженства.
В принципе, все это можно было бы отчасти компенсировать экономическим рывком (как это происходит в последние десятилетия в Китае). Постепенное развитие рыночных механизмов, в сочетании с преимуществами централизованной плановой экономики.
Возможен был такой вариант? И да, и нет.
Конечно такого экономического обвала с деиндустриализацией экономики и массовым обнищанием населения, который наблюдался в 90-ые годы, можно было избежать. Не было бы такого чудовищного социального неравенства. Не было бы такой демографической катастрофы, депопуляции.
Но и достичь темпов экономического развития, сопоставимых с китайскими, - все равно бы не удалось.
Китай имел несколько преимущества, которых был лишен СССР: огромный запас дешевых и трудолюбивых рабочих рук (крестьянство), соответственно низкая стоимость рабочей силы и сравнительно низкий исходный уровень развития, позволявший использовать тактику догоняющего развития.
А СССР исторически все равно был обречен на череду сецессий. Например, отделение республик Прибалтики было к тому времени практически необратимым Другое дело, что этот процесс можно и нужно было сделать постепенным, более управляемым, менее болезненным для населения и менее разрушительным для геополитических позиций страны.
Но для этого нужна была совсем другая элита: без трясущихся рук Янаева и бегающих глаз Горбачева.
Нужна была революционная по своим психологическим параметрам элита.
Потому, что консервативная революция может быть успешной только оставаясь ( или становясь) именно революцией. А не бессмысленной консервацией отживших свое идей, институтов и элит.
Властная же верхушка СССР к тому времени оказалась исторически несостоятельной.
А народ хотел перемен: немедленно и большими порциями.
Так что, фиаско ГКЧП, разумеется, вовсе не случайность, а историческая закономерность.
Все это выводит на серьезные обобщения.
Консервативная революция всегда — реакция на революцию либеральную (пусть даже незавершенную или неудачную).
Но только тогда она становится действительно революцией, когда ей приходит историческое время, когда в нее вовлекаются не только «крапивное семя» чиновничества и высокооплачиваемые «вдохновители» из СМИ, но и значительная масса «глубинного народа».
В 1991 году «глубинный народ» в массе своей, остался безразличен к робким призывам несостоявшихся консервативных революционеров. Один В.В, Жириновский кричал тогда «Ура!» и кидал в воздух что-то похожее на чепчик.
Но через двадцать с лишним лет, в 2014 году «крымский консенсус» показал, что массы вполне созрели, если не для активного участия, то для пассивной поддержки политики в духе консервативной революции.
Другой вопрос, что, похоже, власть сама испугалась неожиданному энтузиазму подданных и сделала все возможное, чтобы от этого энтузиазма осталась лишь кислая гримаса разочарования.
Нынешняя власть не любит инициативщиков, сторонится их, а то и приглядывает — пожизненно.
А, между тем, потенциал консервативных настроений в нашем обществе только нарастает.
Особенно в последнее время, в связи с распространением слухов (в пандемию мало активных путешественников) о торжестве т.н. «новой нормальности» в ведущих странах Запада.
Глубинный народ и нынешняя-то нормальность слегка раздражает, а от перспектив новой его и вовсе колотит.
Рано или поздно эти настроения найдут себе политический выход.
Хорошо, если этот выхлоп случится в легитимной форме (как В США с приходом Трампа), но в нашей вечно бредущей по красному колесу стране, едва ли гипотетическая консервативная революция примет такие травоядные формы.
Да, вы не ослышались, Россия зреет для революции. К радости одних и ужасу других (моему в том числе).
И как и в начале ХХ века почти с одинаковой скоростью созревают предпосылки как для новой либеральной революции, так и для глубоко враждебной ей по смыслу революции консервативной.
И, вполне возможно, что стартовав как либеральная, она через короткое время ударится о землю и оборотится к миру лишенным всякого макияжа консервативным ликом.
Что вы меня отговариваете, сам не хочу.
Но для того, чтобы миновала нас чаша сия, я бы посоветовал энтузиастам ускоренной либерализации семь раз (как минимум) померять, прежде чем снова резать по живому.
яя

(no subject)

Далее везде.
Давно не писал.
За это время в мире много чего произошло, но самое впечатляющее событие последних месяцев — ошеломляюще быстрая победа запрещенного в России движения «Талибан» в Афганистане и не менее быстрая переориентация кремлевской пропаганды с категорического неприятия этой скандальной организации на умеренную к ней доброжелательность. Мол, не такие уж они и людоеды, как принято считать. Едят не всех и не в каждый прием пищи. Минимум воспитательной работы — и можно выпускать на трибуну ООН.
Впрочем, способность отечественных пропагандистов переобуваться в воздухе давно известна и некоторое изумление вызывает только скорость совершения этих манипуляций.
А вот новое торжество «Талибана» (после двадцатилетней непрерывной войны) , на мой взгляд, событие знаковое, относящееся к категории «исторических».
Я не востоковед и не берусь предсказывать развитие политической ситуации в Афганистане и вокруг него.
Да и не это меня, прежде всего интересует.
Интересна очередная победа консервативной революции, причем в ее самом классическом варианте.
Говоря о консервативной революции, я имею в в иду вовсе не философские изыски европейских правых и новых правых, искавших третий путь между капитализмом и коммунизмом, а те грозные признаки контрмодернизации как глобального и долговременного процесса. которые начали обозначать себя уже в ходе Великой французской революции. И не только как реакция испуганной аристократии на революционные эксцессы и крайности, но и как воинственная и кровавая стихия Вандеи.
Условно (как условна всякая классификация многомерных общественных процессов) все контрмодернизационные движения можно разделить на верхушечные. выражающие опасения старых элит за свое доминирование и массовые, низовые, связанные, как правило, с традиционным аграрным образом жизни и недовольством навязываемыми сверху (или со стороны) переменами. Соответственно и консервативная революция, в случае победы такого движения, может идти как сверху, так и снизу.
Примеров консервативной революции сверху нет числа.
Между прочим, одной из первых попыток осуществить консервативную революцию сверху, некоторые историки считают незавершенные реформы императора Павла в России. Впрочем, это — предания старины глубокой, можно пропустить. А вот эпоху Николая I, на мой взгляд, уместно рассматривать как относительно успешную консервативную революцию, (или контрреволюцию — кому как больше нравится), последовавшую за неудачным восстанием декабристов.
Однако настоящей революцией (по глубине перепахивания общества, радикализму, скорости и долгосрочности последствий), конечно, следует считать лишь низовые консервативные революции, которые (как и всякие перевороты снизу) не такое уж распространенные блюдо на обеденном столе Истории.
Одной из первых попыток такого рода мы обязаны США, где в 60-е годы XIX века имела место одна из самых впечатляющих попыток законсервировать явно архаичные общественные отношения на веки вечные. Я имею в виду создание конфедерации южных штатов (КША), где рабство было становым хребтом экономики. Выход из США, провозглашение конфедерации, насколько мы знаем, было встречено большинством белого населения с энтузиазмом.
Кто знает, как бы развивалась события на Североамериканском материке, если бы не поражение конфедератов в войне. Но история распорядилась иначе: первая настоящая консервативная революция была подавлена в ходе кровопролитной гражданской войны. Думаю, это было закономерно: западное человечество переживало весну либерализма, который, при всем врожденном человеколюбии, был тогда молод, силен и брутален.
Время победоносных консервативных революций наступит гораздо позже.
До этого человечеству предстояло пережить Первую мировую войну, Великую экономическую депрессию и первые попытки построения коммунизма, как светской альтернативы Царства Божьего на земле.
Собственно, уже по ходу так называемых «социалдистических» революций (Россия, Китай и пр.) явственно обозначилась тенденция сосуществования в одном историческом пространстве совершенно разных, порой противоположных по смыслу революционных процессов. Например, Великая русская революция XX века причудливо сочетала в себе черты демократической революции, пролетарского переворота, национально освободительного движения (точнее — движений) и крестьянского восстания, интуитивно тяготеющего к консервативным ценностям.
Причем, по мере вовлечения в революционной процесс все более глубинных слоев населения ее демократический запал быстро выгорал, пролетарская военно-коммунистическая утопия доказала свою нежизнеспособность, национально-освободительный пафос выродился в бытовой национализм, а консервативные попутчики демократической интеллигенции и революционных пролетариев добились статуса правящей номенклатуры. Коммунистическая идеология и социальная практика полностью разошлись, как ноги у пьяного на льду. В СССР это закончилось крахом империи. Исход китайского эксперимента еще не ясен.
Пожалуй, можно говорить о том, что на протяжение всего XX века консервативная революция жила под чужими именами: где-то она приобретала форму социализма, где-то фашизма, где-то довольствовалась национально-освободительной риторикой.
И только череда исламских революций расставила все по своим местам.
Потому, что консервативная революция без религиозного фанатизма — то же самое, что секс с презервативом: усилий много, участники тратят массу энергии, потеют, но биологически значимый результат достигается редко и лишь в случае внештатной ситуации. Когда прорывается защитная оболочка светской идеологии и выясняется, что надеяться кроме Бога не на что. Так, например, было в СССР в 1943 году с отменой обязательного атеизма. Но это лишь намек на настоящий консерватизм.
Консервативная революция становится адекватной самой себе лишь обретя религиозную форму.
И это не случайно, ведь конечная задача революционного консерватизма — возрождение в новых исторических условиях институтов традиционного общества. А все институты традиционного общества так или иначе завязаны на религию, поскольку мир традиционного человека еще не знает «Я», он весь состоит из «»МЫ». А мы — это всегда ритуал, а смысл ритуалу придает религия.
Именно поэтому в обществе, прошедшем через тотальную секуляризацию, консерватизм находит себе суррогатных «матерей» в виде светских религий: коммунизма, фашизма и пр.
Революционный ислам в суррогатах не нуждается. Тем он и опасен.
Исламскую революцию 1978 года в Иране сначала рассматривали как явление уникальное.
Но в 1996 году талибы с боем основали Исламский Эмират Афганистан, далеко переплюнувший режим аятолл по степени консерватизма.
А в 2011 году по Ближнему Востоку прокатилась т.н. «Арабская весна», которая, как ни пытались ее вырядить в антикоррупционные и демократические одежды, в конечном счете обернулась повсеместным подъемом религиозного экстремизма.
И вот из этого-то котла и появляется «Исламское государство» (запрещенная в РФ террористическая организация), идеологию и практику которого можно считать самой радикальной из известных нам попыток консервативной революции.
Ну а теперь снова Афганистан и вновь Исламский Эмират.
Не хочу уподобляться Кассандре, но создается впечатление, что практически весь Ближний и Средний Восток беременен консервативной революцией. И, что она, как пожар на торфянике: потушенная в одном месте вскоре вспыхивает в другом. И едва ли столь массовое движение, захватывающее в свою орбиту десятки (если не сотни) миллионов людей можно потушить, или хотя бы локализовать. Похоже, что исламская консервативная революция только набирает обороты.
Миру модерна (включая и постмодерн, тут уж не до тонкостей) брошен принципиальный вызов.
Но только ли с одной стороны?
Кстати, именно сегодня исполняется 30 лет со дня приснопамятного ГКЧП — чем на самом деле являлся уже подзабытый народом «Путч» и какое отношение все это имеет к феномену консервативной революции?
Продолжение последует.
яя

Революционный неформат

Столетний юбилей Кронштадтского восстания дружно пропущен и властью, и оппозицией.
А ведь это была, пожалуй, последняя, попытка остановить «мерную поступь железных батальонов».
Наивная и заведомо обреченная на провал. И все же…
Кстати, а почему нынче такой игнор памятной даты?
Ну, с кремлевских позиций — понятно: для них любая власть — от Бога (даже откровенно безбожная), чтобы никому и в голову не пришло, что священную корову «Стабильность» иногда не только доят, но, случается, и режут на мясо. Ужас, ужас, ужас…
А оппозиция?  Та, внесистемная  (если она еще жива)? Почему отмолчалась?
Левые — потому, что почти все они за реставрацию советского проекта (с оговорками, или без).
А какой же советский проект «без руководящей и направляющей», против которой как раз и возмутились моряки Кронштадта?
А правые — потому, что кронштадтские матросы, в подавляющем большинстве, были социалистами.  Стихийными, наивными, но — социалистами. И никакой «священной и неприкосновенной частной собственности» (кроме нательного белья и клочка земли в далекой деревеньке) знать не желали.
Поэтому, кстати говоря, тогда — в 1921 году их и не поддержала наиболее статусная часть эмиграции.
Одни только левые эсеры  воодушевились, ввиду близости близости лозунгов восставших к из идеям.
«Власть советам, а не партиям» — главный лозунг восставших.
Свободное пользование землей, многопартийность, освобождения политзаключенных, свобода слова — так много привлекательных идей и красивых слов.
Казалось, появилась реальная народная альтернатива юной коммунистической диктатуре.
Но и у эсеров дальше разговоров дело не пошло.
А через три недели эта альтернатива была расстреляна штурмовыми отрядами Троцкого и Тухачевского.
Несколько тысяч матросов были расстреляны. Кому-то удалось уйти в Финляндию, остальные сели.
Диктатура победила и быстро заматерела
А могло ли быть иначе?
Соблазнительно попытаться представить себе расцвет «народного социализма» в России.
Соблазнительно, но не реально.
И не только потому, что восставшие матросы действовали, как слепые котята (они так и не усвоили ленинские правила вооруженного восстания, хотя могли бы).
Даже сейчас многие требования кронштадтских моряков остаются такими же невыполнимыми, как сто лет назад.
Что уж говорить о 1921.
Увы, но и тогда и сейчас Россия стояла и стоит перед довольно мрачным выбором из разных вариантов диктатур (левая, правая, криминальная, олигархическая, силовая). Возможны и другие варианты. Или все вместе в одном флаконе.
Мечта о народовластии остается политическим неформатом. Даже смутные воспоминания об этом мираже остаются неформатом.
Остается надеяться, что хотя бы через сто лет наши правнуки научатся снисходительно относиться к наивным неудачникам в политике и ценить не столько результаты, сколько намерения.
Ведь результаты  сплошь и рядом обесцениваются временем.
А намерения нетленны.
яя

(no subject)

Нас все-таки вынуждают голосовать за памятник на Лубянке.
Не хочешь Дзержинского, так изволь за Александра Невского голосовать.
Такой у москвичей будет выбор.
Я ничего не имею против Александра Невского — известный князь, заслуженный.
И я очень хорошо помню день  сноса памятника Дзержинскому. Нас (меня и депутата Гуревича)  тогда послали от ВС прямиком на Лубянку, в КГБ — договариваться, чтобы те не стреляли. И попали мы, к нашему изумлению, сразу  к тогдашнему главе КГБ — знаменитому Л. Шебаршину. Об этой встрече есть и у меня в книжке, и в воспоминаниях самого Шебаршина.
Памятник сносили, а КГБ не стрелял...
Мне всегда был не слишком симпатичен этот символ революционного террора, Но я в принципе против сноса любых памятников, особенно таких, в которых отражена целая эпоха в жизни страны и народа. Не нравится мне пустая бессмысленная борьба с символами, заменяющая проблемы со смыслами. .
Как будто —   как только снесли — так наступила всенародная благодать, демократия, благосостояние и духовность в одном флаконе.
Но уж раз снесли, значит снесли. Хорошо, что без крови.
Ведь сам по себе демонтаж памятника Дзержинскому, само по себе пустое место в центре Лубянской площади — тоже своего рода памятник — тем событиям, что происходили в нашей стране в начале 90-ых.
И эти события, как к ним ни относись, так же не вычеркнуть из истории, как и революцию и гражданскую войну.
Но, видимо решение «омонументить» Лубянку где-то наверху уже принято.
Иначе не стали бы огород городить с опросом.
Но что означает предлагаемый нам выбор сегодня, в нынешней российской реальности, в сложившейся политической ситуации?  Каков ее внутренний смысл?
Глубоко копать не надо, все на поверхности.
Или революционер и начальник тайной полиции, или символ победы над Западом и компромисса с Ордой.
Да-да, именно так, а вовсе не «исторический облик», «блистательный Вучетич» или «святой, благоверный князь», — не нужно нам лапшу на уши вешать.
Получается, что каким бы ни был выбор москвичей (а я боюсь, что этот выбор за нас уже сделали «компетентные товарищи» ) мы проголосуем за поддержку нынешней «генеральной линии партии».
И даже если большинство эту линию поддерживает (допускаю), все равно некрасиво выходит.
Не доверяет власть этому большинству, огораживает его красными флажками.
Чтобы не взбрыкнуло неожиданно.
Грустно это.
А еще грустнее, лично для меня, то обстоятельство, что в опросе придется участвовать.
Уж очень мрачным символом будет выглядеть возвращение  к исполнению своих обязанностей «железного Феликса» через тридцать лет после «недодемократической» недо-революции 1991 года.
Уж лучше «святой и благонравный».  Он хоть монастыри под тюрьмы не переделывал.
яя

Бесогоном навеяло

Удивительные люди — наши охранители. Впрочем, на взгляд со стороны, наверное, все мы в России   удивительные: и охранители и революционеры, и либералы и консерваторы, и их разнообразные гибриды. Нас ни аршином, ни в любой другой системе мер не измерить.
Но охранители меня особенно удивляют: ведь они апеллируют прежде всего к здравому смыслу обывателя.
Мол, бойся перемен, главной их жертвой всегда бывает именно обыватель.
Нужно признать, что этот посыл не лишен оснований. Если и не первыми, то вторыми от всяких общественных потрясений обычно страдают рядовые, далекие от политики граждане.
Ну так обыватели ни в каких потрясений основ и не участвуют — ни за, ни против: тихо пережидают бурю и лишь потом вылезают из укрытий.
И пытаются взять реванш. Часто — небезуспешно.
Но вот на пике потрясений действует активное меньшинство.
Например, в выборах Национального конвента во Франции в 1792 году приняло участие менее 12 процентов избирателей. Они и решили судьбу страны.
Так что обращаться следует к людям достаточно активным, их пытаться привлечь в свои ряды. Это общее правило, как для ниспровергателей, так и для охранителей. Иначе весь пар уходит.в долгий глухой гудок.
Но активный человек, даже будучи убежденным обывателем (есть и такие), вовсе не склонен окукливаться в своей норке, ему нужен простор. Если не политический, так экономический, хотя бы просто — жизненный, пространственный простор. Хотя бы — свобода передвижения.
Я тут намедни разговорился с обычным автослесарем в замасленном комбинезоне.
Так он мне поведал такую историю своих авто-мото странствий по миру, что им иной профессиональный путешественник позавидует.  А потом вздохнул: жаль, говорит, что сейчас везде карантин: я бы подкопил немного, да махнул через всю Южную Америку на байке. Там я еще не бывал.
Наш человек уже глотнул свободы: не столько  — политической, сколько жизненной. Для него вся Земля — приусадебный участок.
И вы хотите этого свободного в душе человека снова загнать за железный занавес, да еще и интернет кастрировать, да еще и ходить в ногу? И уговариваете его помочь вам форточку в Европу захлопнуть и заклеить?
Не получится.
Только через колено. Только прямым и массовым насилием.
А для такого насилия агитация с пропагандой не нужна: платите вашим «космонавтам» сдельно — за «скальп» каждого репрессированного, и будет вам вожделенная стабильность.
Правда, не надолго. Потому, что если не сами «космонавты», так их дети или даже внуки захотят быть уважаемыми и рукопожатными. И если им не будет предоставлена такая возможность, потеряют борзость и кураж в службе и, не дай бог, приобретут снисходительность к инакомыслящим…
По странной советской традиции именно внуки в полной мере проникаются отвращением к созданному дедами-комиссарами.  Ну, а дальше сами знаете, что в России бывает... Тоже ведь хорошим словом не назовешь.
Не конопатить щели нужно, господа охранители, а ремонт всего здания делать.
Пока и если еще не поздно.
яя

(no subject)

В чем главная проблема современной России? Что более всего мешает рядовому гражданину чувствовать себя человеком в нашей стране?
Одни говорят — несменяемость власти, другие — коррупция, третьи — произвол чиновников, четвертые — несвободные выборы. Ну и, конечно, вечные темы: дураки и дороги.
Что делать с обилием дураков (особенно в коридорах власти) я, честно говоря, не знаю. Возможно, Бог наказал нас этой напастью в качестве компенсации за обилие природных богатств — чтобы служба медом не казалась.
А у всех остальных наших бед, как мне кажется, есть общий корень — отсутствие независимого и ответственного перед гражданами суда, как главного института, отличающего современное общество от традиционного, в котором кто старший в доме, тот и судья.
Какие могут быть честные выборы в ситуации, если любые жалобы на фальсификации отметаются практически без рассмотрения? Или заматываются в бесконечной череде судебных заседаний. Как можно бороться с коррупцией и произволом чиновников, если нет инстанции, где их решения можно оспорить? Какая сменяемость власти, если конституцию в любой момент можно переписать на коленке, в полной уверенности, что Конституционный суд все благословит?
И, наконец, какая может быть оппозиция в стране, где судьи напоминают кукол-марионеток (известно в чьих руках).
И вся история Алексея Навального - тому наглядное подтверждение.
Ничего не сдвинется в нашей стране с мертвой точки, пока не будет проведена коренная реформа судебной системы. Без этого любая революция (хоть цветная, хоть черно-белая, хоть 3D) будет означать лишь смену декораций, да фамилий актеров, а пьеса-то в нашем политическом театре будет играться все та же: «Жизнь за царя» (не в укор Михаилу Ивановичу Глинке будь сказано).
Кажется, я говорю банальные вещи: только ленивый сегодня не кидает камни в адрес судебной системы.
Но, удивительным образом, среди многочисленных лозунгов и кричалок на всевозможных митингах я ни разу не встретил: «Даешь судебную реформу» или «Требуем прямых выборов судей».
Все больше: «Уходи», да «Сво-бо-ду!».
Понятно,что в митинговых кричалках выражена поэтизированная суть душевных порывов. Но даже в программах демократических партий и объединений кроме общих слов о равенстве граждан перед законом, продуманной программы радикальной судебной реформы я не нашел.  Общие слова, «доброе утро».
Интересно, почему?
Не потому ли, что россиянам так запрессовали голову пропагандой (откровенно провластной и как бы оппозиционной), что они не мыслят себе принципиально другой организации общества?
Это как во времена Емельяна Пугачева даже самым отчаянным бунтовщикам не могла прийти в голову республиканская форма правления — только «хороший царь».
Нечто подобное мы наблюдаем и сейчас: «плохой» президент — уходи, хороший — приходи.
Ну, в крайнем случае самая смелая оппозиционная мысль поднимается до парламентской республики.
И мало кто вспоминает, что и парламентские республики не менее президентских чреваты диктатурой.
(Вспомним, что ни  Муссолини, ни Сталин юридически не являлись главами государств, и что формально СССР был парламентской республикой).
Гарантией от установления диктатуры может быть лишь зрелость гражданского общества, способного контролировать все ветви государственной власти. А вот зрелость буквами не пропишешь, она или есть, или нет.
России, к сожалению, до этого далеко.
И это обстоятельство сулит нам еще долгую, ох какую долгую дорогу к вожделенной свободе. Или «»сво-бо-де!».
яя

В поисках утраченного народа

— А скажите, отец Иоанн, как соотносится насилие и ненасилие в христианстве? Вот в  Евангелии от Луки в главе 10...
Отец Иоанн, молодой священник, отец 8-ых детей, лежит слева от меня. Во время капельниц мы беседуем о жизни, о душе. - Это запрет не абсолютный,- пытается мне объяснить священник. — Человек наделен свободой воли и в определенных обстоятельствах может нарушить запрет на насилие.
- Но ведь здесь речь идет не о человеке, - зачем-то спорю я.
- Вечно вы, московская интеллигенция, своим гуманизмом все портили, портите и будете портить — беззлобно отвечает мне отец Иоанн. .
Так в московской декабрьской больнице меня причислили к разряду «московская интеллигенция, которая все портила, портит и будет портить»
Устами священника говорила не только церковь, говорил народ
А мне всегда казалось, что употреблять слово интеллигенция давно уже стало занятием неловким.  Уж очень притязательным стало это слово (и давно стало) в лексиконе более или менее образованных слоев российского общества.
Помню, как однажды, еще в университетские годы, услышал в курилке с гордостью произнесенное:
-- Я интеллигент в третьем поколении!
-- А я из рабочих, — соврал я, из непонятно откуда взявшегося чувства противоречия. («Зачем я соврал* А зачем он спросил?») Поскольку о себе-то я мог сказать с известным основанием: «интеллигент в третьем поколении», но всячески этого избегал, причем вовсе не из желания примазаться к «гегемону». Тогда — в 70-е годы прошлого века никаким «гегемоном» рабочий класс уже не был — разве что на плакатах, где «пролетарий» изображался, обычно, в новеньком комбинезоне, с правильными чертами бесчувственного лица и чрезмерно мускулистыми руками.
Я с вызовом посмотрел на «интеллигента», как бы приглашая его на словесный (а, может быть, и не только) поединок, но мой визави как-то стушевался и быстро исчез: то ли он не хотел уточнять кто и как из его предков «вписался» в интеллигенцию, то ли на него произвели впечатления мои почти пролетарские руки (накачанные в секции по метанию молота — тоже вполне пролетарского вида спорта).
Но в то время я и сам до конца не отдавал себе отчета в том, почему фраза «интеллигент в третьем поколении», подействовала на меня, как звук железа по стеклу.
Теперь-то я осознаю это совершенно отчетливо.
Отец Иоанн точно не встречал представителей «питерской интеллигенции конца 20 века», для которой было важно не просто «в третьем поколении», но именно здесь, в Петербурге-Ленинграде-Петербурге.
- А Вы коренной ленинградец? (подразумевалось петербуржец).
- Конечно. (вот надоели). Мои предки здесь с 1701 года.
В глазах собеседника — сначала признание (свой!), потом недоумение, потом обида за неуместную (на его взгляд) шутку.
Опустим спорный вопрос о том, кто именно из русских литераторов вдохнул новую жизнь в старое слово «интеллигенция», обозначавшее прежде интеллектуальные возможности того или иного лица.
Важно другое: с конца 60-ых годов ХIХ этот термин все чаще стал употребляться для обозначения особого (хотя и довольно расплывчатого) социального слоя, занимающегося  преимущественно умственным трудом и (главное!) являющегося носителем «прогрессивных общественных взглядов».
В отличие от «вечно реакционного народа». И вот здесь бы мне хотелось поспорить с тезисами недавней статьи В.Пастухова.
При царе-батюшке степень «прогрессивности» тех или иных взглядов определялась, в первую очередь, отношением к самодержавию. Кто громче кричит: «Долой самодержавие», тот и прогрессивней.
Кроме того, принято было сочувствовать народным страданиям (сначала крестьянским, потом больше — пролетарским), и в моду стал входить социализм.
Таким образом «интеллигенция» фактически стала синонимом широко понимаемого термина «оппозиция».
То есть, все умеющие бегло читать-писать и, при этом, недовольные властью.
Вот эта-то интеллигенция (в союзе с частью аристократии) и совершила Февральскую революцию.
При помощи широких народных масс, в значительной своей части неграмотных. А потому — легко поддающихся манипуляции.
Оставим историческую оценку этого события профессиональным историкам (или личным предпочтениям каждого человека), поскольку оно породило исторические последствия такого масштаба и такого трагизма, что лично я не берусь оценить этот катаклизм ни со знаком «плюс», ни со знаком «минус». Случилось. Что поделаешь.
Наиболее радикальная часть этой интеллигенции (разумеется, без аристократии, но вместе с немалой частью промышленных рабочих) осталась неудовлетворенной направлением и скоростью революционных перемен и вскоре совершила еще одну революцию — Октябрьскую (некоторые называют ее переворотом, но я придерживаюсь привычной мне классификации), плавно переросшую в чудовищную по своей жестокости гражданскую войну и массовые репрессии.
В результате всех этих метаморфоз значительная часть той самой интеллигенции, что кричала «Долой самодержавие» и активно сочувствовала народным страданиям, оказалась либо уничтоженной, либо выдворенной из страны, а оставшаяся, сохранив умение читать и писать, быстро утратила недовольство властью, да и народные страдания стали ее интересовать строго в рамках правильно понятой «партийности».
Даже самые сострадательные, вышедшие из глубин, плоть от плоти — и те засомневались в том, так ли уж нуждается русский народ в сострадании? И вот Максим Горький в 1922 году уже публикует (в Берлине, разумеется) целую брошюру: «О русском крестьянстве», в которой камня на камне не оставляет от прежнего интеллигентского народолюбия.
В изображении «Буревестника революции» русский крестьянин (90 процентов народа) патологически жесток, хитер, жаден, безразличен ко всему, что выходит за околицу его деревни, пассивен, ленив, даже и в Бога не верует.  «В своей практической деятельности они все еще остаются зверями», — резюмирует Горький и противопоставляет «темному» крестьянству «светлых» горожан.
Горький был далеко не первым из русских писателей, живописавших темные стороны народа, но он довел свои рассуждения до некоего логического завершения.
Такие ужасные создания, как русские крестьяне, вовсе  не заслуживают ни сострадания, ни участия. Не народ нужно защищать от вышестоящих классов и сословий, а от народа следовало бы защитить (прежде всего — интеллигенцию), сетует он.
И через несколько лет эффективный способ защиты светлолицых горожан от звероподобного крестьянства был найден — сплошная коллективизация (со всеми вытекающими последствиями).
Изменилось и само понятие «Интеллигенция»: из бунтующего социального слоя, она превратилась во вполне управляемой «прослойку», регулярно пополняемую «лучшими представителями рабочего класса и колхозного крестьянства». Прослойку, многие видные представители которой проявляли просто чудеса изворотливости: когда-то  воевали за белых, потом за красных, за зеленых, вступали в партию, выступали на собраниях, клеймили, писали доносы, путешествовали вдоль Беломорканала...
Ну, что пересказывать общеизвестные факты: все давно опубликовано.
И вплоть до первой хрущевской «оттепели» особых признаков бунтарского духа внутри этой прослойки не наблюдалось.
И вдруг, как гром среди ясного неба, появились «шестидесятники».
Ну, не вдруг, конечно, это я для красного словца.
После ХХ съезда КПСС, развенчавшего культ Сталина, и появилась возможность если не крикнуть «Долой КПСС» (такой крикун оказался бы в сумасшедшем доме), то хотя бы шепнуть эти слова жене в постели. Главное — постепенно пропал парализующий интеллигенцию страх.
Дальше — больше: на смену почти лояльным «физикам и лирикам» пришли нелояльные диссиденты, а их сменили законченные антисоветчики с партбилетами в карманах.
Так или иначе, но к концу 80-ых годов прошлого века лозунг «Долой КПСС» (пусть иногда негромко произносимый), стал столь же популярен среди советской интеллигенции, как «Долой самодержавие» в конце ХIХ века среди российской.
И вновь многие видные представители этой самой интеллигенции начали демонстрировать феноменальную гибкость позвоночника. Собственно, почти все так называемые «прорабы перестройки» успели в своей жизни побывать и пламенными комсомольцами, и убежденными коммунистами, и рассудительными социалистами и яростными антикоммунистами. Некоторые и в патриотах-государственниках сумели послужить, но далеко не все —  — жизнь, увы, коротка.
И вот эта самая интеллигенция (в союзе с частью номенклатуры) и совершила очередную революцию в России (некоторые называют этот процесс контрреволюцией, но название зависит исключительно от точки отсчета).  Широкие народные массы, как водится, поверили новым горлопанам-главарям и помогли сокрушить почти до основания. Но, в отличие от 1917 года — почти — это принципиально важно. Люстрации проведены не были. Да и как их было проводить, когда во главе демократических масс стояли сплошь старые советские номенклатурщики.
По этой ли, или по какой-то иной причине (пусть историки с философами разбираются), народно-демократическая (как многим, и мне в том числе, поначалу казалось) революция быстро перестала быть народной и демократической (после 1993 года и откровенно антинародной приватизации). А стала криминальной и олигархической. А потом и олигархов отодвинули в сторону корректные мужчины в строгих костюмах темных тонов.
Но интеллигенция, в лице своих наиболее ярких представителей, очень долго этой метаморфозы не замечала, с увлечением отдавшись игре в как бы демократию. Вероятно, немалую роль сыграла и материальная сторона дела, но лично при распилах и откатах не присутствовал, потому утверждать не стану.
И опять, в который раз последние сто лет, ошеломленные простолюдины, раскрыв свои кариесные рты,  молча созерцали виртуозную игру некоторых интеллигентных позвоночников.
Нет, конечно не всех. Многие  сумели сохранить человеческий облик. Некоторые  даже смерть приняли своих идеалов ради.
Но много, ох как много, «народных кумиров» на поверку оказалось не более, чем  обслуживающим персоналом  прорвавшихся на политический олимп воров и бандитов.
А потом и этот персонал стали без церемоний отправлять — кого на пенсию, а кого и подальше.
И вот только тогда, когда даже последнему ослу стало ясно, что его лишили  законной порции сочного сена, — интеллигенция взбунтовалась. И позвала народ на борьбу. В полной уверенности, что клич горлано-главарей не останется без ответа. Как принято было еще недавно на Руси.
И тут такой облом: народ безмолвствует.
А если и выражает недовольство, то по каким-то своим, местным поводам: то мусорный полигон ему не нравится, то храм на месте сквера…
Нет, чтобы собраться всем миром, послушать правильных ораторов, да заголосить на всю Россию: «Долой»!
Не хотят, ленятся.
Впрочем, что в этом удивительного? Народ-то в целом тот же, что и во времена Горького — «ленивый, глупый, злой»…И все за Державу ратует. Сдалась им эта держава. Как вольготно было бы на Руси вовсе без государства — гуляй — не хочу!
Увы, «не повезло» интеллигенции с народом. За прошедшие сто лет все стали грамотными. Читать писать сами умеют, без всяких ЛОМов. Своим умом думают.
И, похоже, обрели историческую память. А где память, там и речь.
А это значит, что те самые массы, которые некоторыми псевдоинтеллигентами презрительно именовались «безголосыми», вскоре обретут собственный голос.
И, боюсь, не всем он придется по вкусу.
Р.S. , может быть, хватит считать народ быдлом?
Он ведь, как колодец: пригодится воды напиться.
Это ведь уникальное явление: национальный класс интеллектуалов, презирающий вскормившую его нацию.