Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

яя

Верхний пост

В комментариях  возникают недоразумения. Чтобы каждый раз одно и  то же не проговаривать, пишу сюда.  

С кем я не воюю и никогда не воевал:

Collapse )
  • Current Mood
    busy
яя

Революционный неформат

Столетний юбилей Кронштадтского восстания дружно пропущен и властью, и оппозицией.
А ведь это была, пожалуй, последняя, попытка остановить «мерную поступь железных батальонов».
Наивная и заведомо обреченная на провал. И все же…
Кстати, а почему нынче такой игнор памятной даты?
Ну, с кремлевских позиций — понятно: для них любая власть — от Бога (даже откровенно безбожная), чтобы никому и в голову не пришло, что священную корову «Стабильность» иногда не только доят, но, случается, и режут на мясо. Ужас, ужас, ужас…
А оппозиция?  Та, внесистемная  (если она еще жива)? Почему отмолчалась?
Левые — потому, что почти все они за реставрацию советского проекта (с оговорками, или без).
А какой же советский проект «без руководящей и направляющей», против которой как раз и возмутились моряки Кронштадта?
А правые — потому, что кронштадтские матросы, в подавляющем большинстве, были социалистами.  Стихийными, наивными, но — социалистами. И никакой «священной и неприкосновенной частной собственности» (кроме нательного белья и клочка земли в далекой деревеньке) знать не желали.
Поэтому, кстати говоря, тогда — в 1921 году их и не поддержала наиболее статусная часть эмиграции.
Одни только левые эсеры  воодушевились, ввиду близости близости лозунгов восставших к из идеям.
«Власть советам, а не партиям» — главный лозунг восставших.
Свободное пользование землей, многопартийность, освобождения политзаключенных, свобода слова — так много привлекательных идей и красивых слов.
Казалось, появилась реальная народная альтернатива юной коммунистической диктатуре.
Но и у эсеров дальше разговоров дело не пошло.
А через три недели эта альтернатива была расстреляна штурмовыми отрядами Троцкого и Тухачевского.
Несколько тысяч матросов были расстреляны. Кому-то удалось уйти в Финляндию, остальные сели.
Диктатура победила и быстро заматерела
А могло ли быть иначе?
Соблазнительно попытаться представить себе расцвет «народного социализма» в России.
Соблазнительно, но не реально.
И не только потому, что восставшие матросы действовали, как слепые котята (они так и не усвоили ленинские правила вооруженного восстания, хотя могли бы).
Даже сейчас многие требования кронштадтских моряков остаются такими же невыполнимыми, как сто лет назад.
Что уж говорить о 1921.
Увы, но и тогда и сейчас Россия стояла и стоит перед довольно мрачным выбором из разных вариантов диктатур (левая, правая, криминальная, олигархическая, силовая). Возможны и другие варианты. Или все вместе в одном флаконе.
Мечта о народовластии остается политическим неформатом. Даже смутные воспоминания об этом мираже остаются неформатом.
Остается надеяться, что хотя бы через сто лет наши правнуки научатся снисходительно относиться к наивным неудачникам в политике и ценить не столько результаты, сколько намерения.
Ведь результаты  сплошь и рядом обесцениваются временем.
А намерения нетленны.
яя

(no subject)

Нас все-таки вынуждают голосовать за памятник на Лубянке.
Не хочешь Дзержинского, так изволь за Александра Невского голосовать.
Такой у москвичей будет выбор.
Я ничего не имею против Александра Невского — известный князь, заслуженный.
И я очень хорошо помню день  сноса памятника Дзержинскому. Нас (меня и депутата Гуревича)  тогда послали от ВС прямиком на Лубянку, в КГБ — договариваться, чтобы те не стреляли. И попали мы, к нашему изумлению, сразу  к тогдашнему главе КГБ — знаменитому Л. Шебаршину. Об этой встрече есть и у меня в книжке, и в воспоминаниях самого Шебаршина.
Памятник сносили, а КГБ не стрелял...
Мне всегда был не слишком симпатичен этот символ революционного террора, Но я в принципе против сноса любых памятников, особенно таких, в которых отражена целая эпоха в жизни страны и народа. Не нравится мне пустая бессмысленная борьба с символами, заменяющая проблемы со смыслами. .
Как будто —   как только снесли — так наступила всенародная благодать, демократия, благосостояние и духовность в одном флаконе.
Но уж раз снесли, значит снесли. Хорошо, что без крови.
Ведь сам по себе демонтаж памятника Дзержинскому, само по себе пустое место в центре Лубянской площади — тоже своего рода памятник — тем событиям, что происходили в нашей стране в начале 90-ых.
И эти события, как к ним ни относись, так же не вычеркнуть из истории, как и революцию и гражданскую войну.
Но, видимо решение «омонументить» Лубянку где-то наверху уже принято.
Иначе не стали бы огород городить с опросом.
Но что означает предлагаемый нам выбор сегодня, в нынешней российской реальности, в сложившейся политической ситуации?  Каков ее внутренний смысл?
Глубоко копать не надо, все на поверхности.
Или революционер и начальник тайной полиции, или символ победы над Западом и компромисса с Ордой.
Да-да, именно так, а вовсе не «исторический облик», «блистательный Вучетич» или «святой, благоверный князь», — не нужно нам лапшу на уши вешать.
Получается, что каким бы ни был выбор москвичей (а я боюсь, что этот выбор за нас уже сделали «компетентные товарищи» ) мы проголосуем за поддержку нынешней «генеральной линии партии».
И даже если большинство эту линию поддерживает (допускаю), все равно некрасиво выходит.
Не доверяет власть этому большинству, огораживает его красными флажками.
Чтобы не взбрыкнуло неожиданно.
Грустно это.
А еще грустнее, лично для меня, то обстоятельство, что в опросе придется участвовать.
Уж очень мрачным символом будет выглядеть возвращение  к исполнению своих обязанностей «железного Феликса» через тридцать лет после «недодемократической» недо-революции 1991 года.
Уж лучше «святой и благонравный».  Он хоть монастыри под тюрьмы не переделывал.
яя

Бесогоном навеяло

Удивительные люди — наши охранители. Впрочем, на взгляд со стороны, наверное, все мы в России   удивительные: и охранители и революционеры, и либералы и консерваторы, и их разнообразные гибриды. Нас ни аршином, ни в любой другой системе мер не измерить.
Но охранители меня особенно удивляют: ведь они апеллируют прежде всего к здравому смыслу обывателя.
Мол, бойся перемен, главной их жертвой всегда бывает именно обыватель.
Нужно признать, что этот посыл не лишен оснований. Если и не первыми, то вторыми от всяких общественных потрясений обычно страдают рядовые, далекие от политики граждане.
Ну так обыватели ни в каких потрясений основ и не участвуют — ни за, ни против: тихо пережидают бурю и лишь потом вылезают из укрытий.
И пытаются взять реванш. Часто — небезуспешно.
Но вот на пике потрясений действует активное меньшинство.
Например, в выборах Национального конвента во Франции в 1792 году приняло участие менее 12 процентов избирателей. Они и решили судьбу страны.
Так что обращаться следует к людям достаточно активным, их пытаться привлечь в свои ряды. Это общее правило, как для ниспровергателей, так и для охранителей. Иначе весь пар уходит.в долгий глухой гудок.
Но активный человек, даже будучи убежденным обывателем (есть и такие), вовсе не склонен окукливаться в своей норке, ему нужен простор. Если не политический, так экономический, хотя бы просто — жизненный, пространственный простор. Хотя бы — свобода передвижения.
Я тут намедни разговорился с обычным автослесарем в замасленном комбинезоне.
Так он мне поведал такую историю своих авто-мото странствий по миру, что им иной профессиональный путешественник позавидует.  А потом вздохнул: жаль, говорит, что сейчас везде карантин: я бы подкопил немного, да махнул через всю Южную Америку на байке. Там я еще не бывал.
Наш человек уже глотнул свободы: не столько  — политической, сколько жизненной. Для него вся Земля — приусадебный участок.
И вы хотите этого свободного в душе человека снова загнать за железный занавес, да еще и интернет кастрировать, да еще и ходить в ногу? И уговариваете его помочь вам форточку в Европу захлопнуть и заклеить?
Не получится.
Только через колено. Только прямым и массовым насилием.
А для такого насилия агитация с пропагандой не нужна: платите вашим «космонавтам» сдельно — за «скальп» каждого репрессированного, и будет вам вожделенная стабильность.
Правда, не надолго. Потому, что если не сами «космонавты», так их дети или даже внуки захотят быть уважаемыми и рукопожатными. И если им не будет предоставлена такая возможность, потеряют борзость и кураж в службе и, не дай бог, приобретут снисходительность к инакомыслящим…
По странной советской традиции именно внуки в полной мере проникаются отвращением к созданному дедами-комиссарами.  Ну, а дальше сами знаете, что в России бывает... Тоже ведь хорошим словом не назовешь.
Не конопатить щели нужно, господа охранители, а ремонт всего здания делать.
Пока и если еще не поздно.
яя

(no subject)

В чем главная проблема современной России? Что более всего мешает рядовому гражданину чувствовать себя человеком в нашей стране?
Одни говорят — несменяемость власти, другие — коррупция, третьи — произвол чиновников, четвертые — несвободные выборы. Ну и, конечно, вечные темы: дураки и дороги.
Что делать с обилием дураков (особенно в коридорах власти) я, честно говоря, не знаю. Возможно, Бог наказал нас этой напастью в качестве компенсации за обилие природных богатств — чтобы служба медом не казалась.
А у всех остальных наших бед, как мне кажется, есть общий корень — отсутствие независимого и ответственного перед гражданами суда, как главного института, отличающего современное общество от традиционного, в котором кто старший в доме, тот и судья.
Какие могут быть честные выборы в ситуации, если любые жалобы на фальсификации отметаются практически без рассмотрения? Или заматываются в бесконечной череде судебных заседаний. Как можно бороться с коррупцией и произволом чиновников, если нет инстанции, где их решения можно оспорить? Какая сменяемость власти, если конституцию в любой момент можно переписать на коленке, в полной уверенности, что Конституционный суд все благословит?
И, наконец, какая может быть оппозиция в стране, где судьи напоминают кукол-марионеток (известно в чьих руках).
И вся история Алексея Навального - тому наглядное подтверждение.
Ничего не сдвинется в нашей стране с мертвой точки, пока не будет проведена коренная реформа судебной системы. Без этого любая революция (хоть цветная, хоть черно-белая, хоть 3D) будет означать лишь смену декораций, да фамилий актеров, а пьеса-то в нашем политическом театре будет играться все та же: «Жизнь за царя» (не в укор Михаилу Ивановичу Глинке будь сказано).
Кажется, я говорю банальные вещи: только ленивый сегодня не кидает камни в адрес судебной системы.
Но, удивительным образом, среди многочисленных лозунгов и кричалок на всевозможных митингах я ни разу не встретил: «Даешь судебную реформу» или «Требуем прямых выборов судей».
Все больше: «Уходи», да «Сво-бо-ду!».
Понятно,что в митинговых кричалках выражена поэтизированная суть душевных порывов. Но даже в программах демократических партий и объединений кроме общих слов о равенстве граждан перед законом, продуманной программы радикальной судебной реформы я не нашел.  Общие слова, «доброе утро».
Интересно, почему?
Не потому ли, что россиянам так запрессовали голову пропагандой (откровенно провластной и как бы оппозиционной), что они не мыслят себе принципиально другой организации общества?
Это как во времена Емельяна Пугачева даже самым отчаянным бунтовщикам не могла прийти в голову республиканская форма правления — только «хороший царь».
Нечто подобное мы наблюдаем и сейчас: «плохой» президент — уходи, хороший — приходи.
Ну, в крайнем случае самая смелая оппозиционная мысль поднимается до парламентской республики.
И мало кто вспоминает, что и парламентские республики не менее президентских чреваты диктатурой.
(Вспомним, что ни  Муссолини, ни Сталин юридически не являлись главами государств, и что формально СССР был парламентской республикой).
Гарантией от установления диктатуры может быть лишь зрелость гражданского общества, способного контролировать все ветви государственной власти. А вот зрелость буквами не пропишешь, она или есть, или нет.
России, к сожалению, до этого далеко.
И это обстоятельство сулит нам еще долгую, ох какую долгую дорогу к вожделенной свободе. Или «»сво-бо-де!».
яя

В поисках утраченного народа

— А скажите, отец Иоанн, как соотносится насилие и ненасилие в христианстве? Вот в  Евангелии от Луки в главе 10...
Отец Иоанн, молодой священник, отец 8-ых детей, лежит слева от меня. Во время капельниц мы беседуем о жизни, о душе. - Это запрет не абсолютный,- пытается мне объяснить священник. — Человек наделен свободой воли и в определенных обстоятельствах может нарушить запрет на насилие.
- Но ведь здесь речь идет не о человеке, - зачем-то спорю я.
- Вечно вы, московская интеллигенция, своим гуманизмом все портили, портите и будете портить — беззлобно отвечает мне отец Иоанн. .
Так в московской декабрьской больнице меня причислили к разряду «московская интеллигенция, которая все портила, портит и будет портить»
Устами священника говорила не только церковь, говорил народ
А мне всегда казалось, что употреблять слово интеллигенция давно уже стало занятием неловким.  Уж очень притязательным стало это слово (и давно стало) в лексиконе более или менее образованных слоев российского общества.
Помню, как однажды, еще в университетские годы, услышал в курилке с гордостью произнесенное:
-- Я интеллигент в третьем поколении!
-- А я из рабочих, — соврал я, из непонятно откуда взявшегося чувства противоречия. («Зачем я соврал* А зачем он спросил?») Поскольку о себе-то я мог сказать с известным основанием: «интеллигент в третьем поколении», но всячески этого избегал, причем вовсе не из желания примазаться к «гегемону». Тогда — в 70-е годы прошлого века никаким «гегемоном» рабочий класс уже не был — разве что на плакатах, где «пролетарий» изображался, обычно, в новеньком комбинезоне, с правильными чертами бесчувственного лица и чрезмерно мускулистыми руками.
Я с вызовом посмотрел на «интеллигента», как бы приглашая его на словесный (а, может быть, и не только) поединок, но мой визави как-то стушевался и быстро исчез: то ли он не хотел уточнять кто и как из его предков «вписался» в интеллигенцию, то ли на него произвели впечатления мои почти пролетарские руки (накачанные в секции по метанию молота — тоже вполне пролетарского вида спорта).
Но в то время я и сам до конца не отдавал себе отчета в том, почему фраза «интеллигент в третьем поколении», подействовала на меня, как звук железа по стеклу.
Теперь-то я осознаю это совершенно отчетливо.
Отец Иоанн точно не встречал представителей «питерской интеллигенции конца 20 века», для которой было важно не просто «в третьем поколении», но именно здесь, в Петербурге-Ленинграде-Петербурге.
- А Вы коренной ленинградец? (подразумевалось петербуржец).
- Конечно. (вот надоели). Мои предки здесь с 1701 года.
В глазах собеседника — сначала признание (свой!), потом недоумение, потом обида за неуместную (на его взгляд) шутку.
Опустим спорный вопрос о том, кто именно из русских литераторов вдохнул новую жизнь в старое слово «интеллигенция», обозначавшее прежде интеллектуальные возможности того или иного лица.
Важно другое: с конца 60-ых годов ХIХ этот термин все чаще стал употребляться для обозначения особого (хотя и довольно расплывчатого) социального слоя, занимающегося  преимущественно умственным трудом и (главное!) являющегося носителем «прогрессивных общественных взглядов».
В отличие от «вечно реакционного народа». И вот здесь бы мне хотелось поспорить с тезисами недавней статьи В.Пастухова.
При царе-батюшке степень «прогрессивности» тех или иных взглядов определялась, в первую очередь, отношением к самодержавию. Кто громче кричит: «Долой самодержавие», тот и прогрессивней.
Кроме того, принято было сочувствовать народным страданиям (сначала крестьянским, потом больше — пролетарским), и в моду стал входить социализм.
Таким образом «интеллигенция» фактически стала синонимом широко понимаемого термина «оппозиция».
То есть, все умеющие бегло читать-писать и, при этом, недовольные властью.
Вот эта-то интеллигенция (в союзе с частью аристократии) и совершила Февральскую революцию.
При помощи широких народных масс, в значительной своей части неграмотных. А потому — легко поддающихся манипуляции.
Оставим историческую оценку этого события профессиональным историкам (или личным предпочтениям каждого человека), поскольку оно породило исторические последствия такого масштаба и такого трагизма, что лично я не берусь оценить этот катаклизм ни со знаком «плюс», ни со знаком «минус». Случилось. Что поделаешь.
Наиболее радикальная часть этой интеллигенции (разумеется, без аристократии, но вместе с немалой частью промышленных рабочих) осталась неудовлетворенной направлением и скоростью революционных перемен и вскоре совершила еще одну революцию — Октябрьскую (некоторые называют ее переворотом, но я придерживаюсь привычной мне классификации), плавно переросшую в чудовищную по своей жестокости гражданскую войну и массовые репрессии.
В результате всех этих метаморфоз значительная часть той самой интеллигенции, что кричала «Долой самодержавие» и активно сочувствовала народным страданиям, оказалась либо уничтоженной, либо выдворенной из страны, а оставшаяся, сохранив умение читать и писать, быстро утратила недовольство властью, да и народные страдания стали ее интересовать строго в рамках правильно понятой «партийности».
Даже самые сострадательные, вышедшие из глубин, плоть от плоти — и те засомневались в том, так ли уж нуждается русский народ в сострадании? И вот Максим Горький в 1922 году уже публикует (в Берлине, разумеется) целую брошюру: «О русском крестьянстве», в которой камня на камне не оставляет от прежнего интеллигентского народолюбия.
В изображении «Буревестника революции» русский крестьянин (90 процентов народа) патологически жесток, хитер, жаден, безразличен ко всему, что выходит за околицу его деревни, пассивен, ленив, даже и в Бога не верует.  «В своей практической деятельности они все еще остаются зверями», — резюмирует Горький и противопоставляет «темному» крестьянству «светлых» горожан.
Горький был далеко не первым из русских писателей, живописавших темные стороны народа, но он довел свои рассуждения до некоего логического завершения.
Такие ужасные создания, как русские крестьяне, вовсе  не заслуживают ни сострадания, ни участия. Не народ нужно защищать от вышестоящих классов и сословий, а от народа следовало бы защитить (прежде всего — интеллигенцию), сетует он.
И через несколько лет эффективный способ защиты светлолицых горожан от звероподобного крестьянства был найден — сплошная коллективизация (со всеми вытекающими последствиями).
Изменилось и само понятие «Интеллигенция»: из бунтующего социального слоя, она превратилась во вполне управляемой «прослойку», регулярно пополняемую «лучшими представителями рабочего класса и колхозного крестьянства». Прослойку, многие видные представители которой проявляли просто чудеса изворотливости: когда-то  воевали за белых, потом за красных, за зеленых, вступали в партию, выступали на собраниях, клеймили, писали доносы, путешествовали вдоль Беломорканала...
Ну, что пересказывать общеизвестные факты: все давно опубликовано.
И вплоть до первой хрущевской «оттепели» особых признаков бунтарского духа внутри этой прослойки не наблюдалось.
И вдруг, как гром среди ясного неба, появились «шестидесятники».
Ну, не вдруг, конечно, это я для красного словца.
После ХХ съезда КПСС, развенчавшего культ Сталина, и появилась возможность если не крикнуть «Долой КПСС» (такой крикун оказался бы в сумасшедшем доме), то хотя бы шепнуть эти слова жене в постели. Главное — постепенно пропал парализующий интеллигенцию страх.
Дальше — больше: на смену почти лояльным «физикам и лирикам» пришли нелояльные диссиденты, а их сменили законченные антисоветчики с партбилетами в карманах.
Так или иначе, но к концу 80-ых годов прошлого века лозунг «Долой КПСС» (пусть иногда негромко произносимый), стал столь же популярен среди советской интеллигенции, как «Долой самодержавие» в конце ХIХ века среди российской.
И вновь многие видные представители этой самой интеллигенции начали демонстрировать феноменальную гибкость позвоночника. Собственно, почти все так называемые «прорабы перестройки» успели в своей жизни побывать и пламенными комсомольцами, и убежденными коммунистами, и рассудительными социалистами и яростными антикоммунистами. Некоторые и в патриотах-государственниках сумели послужить, но далеко не все —  — жизнь, увы, коротка.
И вот эта самая интеллигенция (в союзе с частью номенклатуры) и совершила очередную революцию в России (некоторые называют этот процесс контрреволюцией, но название зависит исключительно от точки отсчета).  Широкие народные массы, как водится, поверили новым горлопанам-главарям и помогли сокрушить почти до основания. Но, в отличие от 1917 года — почти — это принципиально важно. Люстрации проведены не были. Да и как их было проводить, когда во главе демократических масс стояли сплошь старые советские номенклатурщики.
По этой ли, или по какой-то иной причине (пусть историки с философами разбираются), народно-демократическая (как многим, и мне в том числе, поначалу казалось) революция быстро перестала быть народной и демократической (после 1993 года и откровенно антинародной приватизации). А стала криминальной и олигархической. А потом и олигархов отодвинули в сторону корректные мужчины в строгих костюмах темных тонов.
Но интеллигенция, в лице своих наиболее ярких представителей, очень долго этой метаморфозы не замечала, с увлечением отдавшись игре в как бы демократию. Вероятно, немалую роль сыграла и материальная сторона дела, но лично при распилах и откатах не присутствовал, потому утверждать не стану.
И опять, в который раз последние сто лет, ошеломленные простолюдины, раскрыв свои кариесные рты,  молча созерцали виртуозную игру некоторых интеллигентных позвоночников.
Нет, конечно не всех. Многие  сумели сохранить человеческий облик. Некоторые  даже смерть приняли своих идеалов ради.
Но много, ох как много, «народных кумиров» на поверку оказалось не более, чем  обслуживающим персоналом  прорвавшихся на политический олимп воров и бандитов.
А потом и этот персонал стали без церемоний отправлять — кого на пенсию, а кого и подальше.
И вот только тогда, когда даже последнему ослу стало ясно, что его лишили  законной порции сочного сена, — интеллигенция взбунтовалась. И позвала народ на борьбу. В полной уверенности, что клич горлано-главарей не останется без ответа. Как принято было еще недавно на Руси.
И тут такой облом: народ безмолвствует.
А если и выражает недовольство, то по каким-то своим, местным поводам: то мусорный полигон ему не нравится, то храм на месте сквера…
Нет, чтобы собраться всем миром, послушать правильных ораторов, да заголосить на всю Россию: «Долой»!
Не хотят, ленятся.
Впрочем, что в этом удивительного? Народ-то в целом тот же, что и во времена Горького — «ленивый, глупый, злой»…И все за Державу ратует. Сдалась им эта держава. Как вольготно было бы на Руси вовсе без государства — гуляй — не хочу!
Увы, «не повезло» интеллигенции с народом. За прошедшие сто лет все стали грамотными. Читать писать сами умеют, без всяких ЛОМов. Своим умом думают.
И, похоже, обрели историческую память. А где память, там и речь.
А это значит, что те самые массы, которые некоторыми псевдоинтеллигентами презрительно именовались «безголосыми», вскоре обретут собственный голос.
И, боюсь, не всем он придется по вкусу.
Р.S. , может быть, хватит считать народ быдлом?
Он ведь, как колодец: пригодится воды напиться.
Это ведь уникальное явление: национальный класс интеллектуалов, презирающий вскормившую его нацию.
яя

(no subject)

как обычно, в этот день делаю собственный перепост по событиям 93 года.
Не о фактуре — на эту тему уже существует целая литература, а о долгоиграющих последствиях. А они с каждым годом проявляются все отчетливее. И принятые в этом году т.н. «поправки» к конституции, и презрение к демократическим процедурам (вроде выборов), и все более очевидная репрессивность режима — все родом оттуда — из 1993. Так и хочется сказать: «то ли еще будет»? Но с усилием останавливаю себя: некоторые пророчества имеют обыкновение становится самосбывающимися. Будем надеяться, что разрушительный потенциал последствий Октябрьских событий 1993 года не будет в полной мере востребован историей.

Часть 2. 1993. Последствия.
Эта часть обращена главным образом к отечественным либералам, до сих пор живущим детскими иллюзиями о "добром дедушке Ельцине".
Поэтому в данном тексте нет ничего ни о кризисе в экономике, ни о массовом обнищании народа, ни о ликвидации институтов народовластия.
На эту тему много чего сказано и написано и потому кое о чем достаточно лишь упомянуть.
В этом ряду принятие суперпрезидентской конституции с президентом, стоящим над разделением властей, залоговые аукционы второй половины 90-ых, фактическая ликвидация муниципального самоуправления и кровопролитная война в Чечне.
Многим понятно и то, что вся так называемая "управляемая демократия", с ручными политическими партиями, дрессированной Думой, подвешенными на веревочках губернаторами и всевластной Администрацией президента выросли на политической почве, обильно удобренной бойней 1993 года.
Теперь поговорим о менее заметных, но не менее значимых последствиях.
Контроль за СМИ.
Один из самых распространенных нынче предрассудков: при Ельцине СМИ были свободны. Все ограничения, якобы начались после 2000 года, с гонений на НТВ и Гусинского.
Сам Гусинский, правда, считал иначе. В октябре 1994 года он лично говорил мне, что поддержка Ельцина была его ошибкой, и что произвол Администрации и Службы безопасности президента выходит за все мыслимые рамки. Вскоре после этого разговора люди Коржакова положили охрану Гусинского в снег, а самому олигарху пришлось отсиживаться в Лондоне, а потом и вовсе эмигрировать.
Но ведь и до этого инцидента оппозиционные СМИ подвергались разгрому в октябре 1993 года: газета "День", телепрограмма "600 секунд", "Парламентская газета", "Рабочая трибуна", "Красная Пресня", была приостановлена деятельность "Правды" и "Советской России".
Какие мелочи, верно. Тем более, что газеты-то сплошь "реакционные", а на реакционеров свобода слова не распространяется.
Как и право на жизнь.
Наверное, поэтому газета "МК" в октябре 1993 года опубликовала объявление, в котором предлагала денежное вознаграждение за мою голову. Свобода СМИ в полный рост. (это вознаграждение, кажется, должно было вылиться в новый холодильник и мебель для задержавших меня омоновцев, по крайней мере, именно об этом они мечтали, конвоируя меня в черном воронке).
Удивительно ли, что когда и либеральные СМИ начали брать за горло, ширнармассы проявили к этому полное равнодушие, предпочтя с головой погрузить в детективные сериалы и душещипательные ток-шоу. И не потому что "народ-быдло", а как раз наоборот. Травма 93-его тоже стала частью коллективного бессознательного. И уже навсегда.
Кастрация судебной системы.
В либеральной среде в последние годы ходит очень много разговоров о несовершенстве отечественной судебной системы: зависима от телефонного права, коррумпирована, хромает на обвинительный уклон, снисходительна к власть имущим, жестока к обездоленным и т.д.
Обвинения, должен признать, справедливые. Но в чем корень болезней нашей судебной системы? Их несколько.
Но главный - прямая зависимость от исполнительной власти.
А теперь давайте напрягать память. Март 1993 года. Ельцин выступает с обращение к народу, в котором заявляет о введение "особого порядка управления", наделяющего президента правом игнорировать решения законодательной власти. Конституционный суд объявляет ряд пунктов этого обращения противоречащими конституции. Через некоторое время по распоряжению президента с судей Конституционного суда снимают охрану, затем их лишают служебного транспорта, государственных дач и прочих приятных мелочей.
Можно, конечно, без всего этого обойтись, чай не баре. Но каков Ельцин? Какая мелочность.
Дальше - больше: в день опубликования Указа № 1400, то есть 21 сентября 1993 года, Конституционный суд на своем заседании признал ряд положений указа антиконституционными, и подчеркнул, что это служит достаточным основанием для отрешения президента от должности.
А вскоре после расстрела Верховного Совета - 7 октября - был обнародован указ Ельцина "О Конституционном суде", которым деятельность суда приостанавливалась. В тот же день в Здании КС появились хмурые мужчины в военной униформе, судей и сотрудников повыгоняли, здание опечатали.
Вот вам и верховенство права, независимость суда, разделение властей и прочие заморские деликатесы.
Помните, как "прорабы перестройки" возмущались цинизмом матроса Железнякова: "Караул устал"?
Но его "демократические" последователи пошли еще дальше - вообще никаких разговоров: вытолкали высший орган судебной власти взашей и всех дел. Судейскому сообществу России была наглядно продемонстрирована реальная степень его независимости - до первого недовольства президента.
И после этого те же самые "властители дум", которые с восторгом поддержали переворот Ельцина, взыскуют независимого суда.
Полноте, господа. Независимость суда вам вовсе не нужна, нужна судебная система лояльная вам и враждебная вашим политическим противникам - и на нее польется бальзам либеральных словословий. Еще раз: был действительно независимый суд, который не побоялся пойти наперекор действующему президенту. Суд, который сказал "нет". Это не Америка, и не Италия. Это Россия. Россия, которую вы потеряли.
Здесь можно было бы немало сказать об идейно-нравственном самоубийстве, совершенном в 1993 году либеральной интеллигенцией, поддержавшей расстрел Верховного Совета ("Где же наша армия? Почему она не защитит нас от этой проклятой конституции"?), но кроме самой либеральной интеллигенции, ее судьба в России уже мало кого интересует. Пишу об этом с болью, поскольку не забыл изначальное обаяние этих идей.
Пришествие силовиков.
Помню, как 22 августа 1991 года мы с коллегой - депутатом сидели в кабинете у исполняющего (после отставки Крючкова) обязанности председателя КГБ СССР Леонида Шебаршина. Туда мы поехали, чтобы избежать возможных эксцессов: ходили слухи, что демонстранты собирается громить здание КГБ СССР. ВС опасался большого кровопролития, и меня послали на Лубянку.
Хотя за окнами и шумел народ, с восторгом сносивший памятник Дзержинскому, в здание КГБ никто проникнуть не пытался. Шебаршин пил чай и беспокоился о будущем Комитета, который казался тогда обреченным.
С трудом верится, но в то время сотрудничества с КГБ люди стеснялись: я помню среди российских депутатов несколько человек слезно каялись в том, что некогда негласно сотрудничали с конторой.
Кто бы мог тогда подумать, что пройдет всего десяток лет и бывшие (и нынешние) спецслужбисты (шире - силовики) обсидят все хлебные должности. Говорите, началось это в 2000-ых? Память девичья.
Началось с Коржакова - любимого телохранителя ЕБН, с самого начала пользовавшегося доверием своего шефа, а после того, как 4 октября 1993 года он лично арестовал Хасбулатова и Руцкого, и вовсе превратившегося, вместе со своим напарником Барсуковым, во всевластных временщиков.
Да, в 1996 году Акела промахнулся с коробкой из-под ксерокса, но на смену ему уже со всех сторон спешили суровые воины всех спецслужб и родов войск, готовые подставить плечо стареющему диктатору. Напомню забывчивым, что до Владимира Путина пост председателя правительства занимал Сергей Степашин, выходец из МВД, возглавлявший одно время Федеральную службу контрразведки, затем Министерство внутренних дел. Так что альтернативы силовику в качестве преемника не было. Не полковник, так генерал.
А, следовательно, не было альтернативы и той ползучей военизации всей страны, которая постепенно превратила Россию в крепость, осажденную невидимыми врагами.
Имперская скрепа.
Это самый, пожалуй, скользкий и деликатный из всех тезисов.
Ведь за Ельциным закрепился образ миротворца во внешней политике, легко готового пожертвовать интересами России ради "друга Билла" и прочих западных "друзей". Это ярко проявилось в вопросе о статусе Севастополя и в ряде других тем.
Так оно, бесспорно, и было. Интересами России Борис Николаевич легко готов был пожертвовать. Ради главной цели - достижения власти.
Но обретя власть, Ельцин ни с кем не собирался ей делиться - даже с другом Биллом.
Окружив себя после октября 1993 года силовиками, Ельцин волей-неволей вынужден был искать поводы для удовлетворения их растущих аппетитов.
Сначала внутри - в Чечне, что уже вызвало недоумение у некоторых западных друзей, а затем и вовне, на внешнеполитической арене.
Какова бы ни была роль военных в продавливании решение о знаменитом марш-броске на Приштину, для меня очевидно, что принятие решения такого уровня без ясно выраженного согласия главы государства невозможно.
А вскоре после этого, непосредственно перед его отставкой, в Пекине прозвучало громкое предупреждение Бориса Ельцина о недопустимости внешнего давления на Россию, с напоминанием о ядерном статусе нашей страны. Забыли?
Ну и в качестве "вишенки" на торте - опубликованные недавно расшифровки телефонных переговоров Ельцина с Билом Клинтоном, в которых президент России ставил вопрос о всей Европе, как зоне жизненно важных интересов Российской Федерации и представил на смотрины преемника. Последнее, кстати, совершенно немыслимо и неприемлемо ни для западного мира, ни для восточных деспотий.
Я абсолютно убежден, что если бы не проблемы со здоровьем, Борис Николаевич проявил бы себя со временем во всей красе.
И от его знаменитого "Штэ-э-э", бросало бы в пот не только россиян.
О политических последствиях переворота 1993 года можно говорить бесконечно, поскольку октябрь 1993 - ключ ко всей новейшей истории России и всего постсоветского пространства.
Подытоживая, добавлю лишь, что даже поверхностный анализ предпосылок и последствий этой исторической трагедии заставляет задуматься о фатальной предопределенности нашей исторической судьбы.
Деятельность Ельцина, ставшая самой позорной страницей в истории России, и получившая в последующие годы свое логическое развитие, как выясняется, вполне укладывается в то, что принято называть "несчастной судьбой России" - главной державы Евразии, разрывающейся между смутной мечтой о братстве с Западом, и многовековой привычкой к сожительству с Востоком.
Как в песне поется: две дороги - "Та прекрасна, но напрасна. Эта, кажется, всерьез".
Так было и так есть. Может быть, будущее сумеет преподнести нам приятный сюрприз.
Хочется надеяться.
яя

(no subject)

Бастрыкин заявил, что принято решение о создании в Следственном комитете подразделения, которое будет заниматься борьбой с  «фальсификацией истории»».
Мотивы правоохранителей понятны: «фальсификация истории» — это, конечно, просто новая золотая жила для любителей лишнюю звездочку заработать.
Я с уважением отношусь к исторической науке и не люблю лукавых фантазий.
История ведь не просто сухой набор фактов (или мифов), а важнейший инструмент самоидентификации, та призма, через которую человек оценивает современность.
Бабушка, рассказывающая о своей молодости, папа, вслух читающий детям, наконец, школьный учитель, соединяющий обрывки исторической ткани в единое полотно — вот главные акторы этого процесса.
Но не въедливый следователь, изобличающий затаившихся врагов.
Попытки превратить отечественную историю в новую государственную идеологию, вколачиваемую в головы уголовными репрессиями, на мой взгляд, хуже любых фальсификаций.
Поставил под сомнения статистику военных потерь — под суд, усомнился в чьем-то полководческом гении — на нары.
Этак они привьют молодежи не любовь «к отеческим гробам», а отвращение к прошлому (а заодно и настоящему с будущим).
Главный практический вопрос: как будет оцениваться эффективность работы нового подразделения?
Скорее всего, по количеству судебных приговоров, а как еще? И кто будет оценивать?
То есть, следаки будут  из кожи вон лезть, чтобы выявить побольше «фальсификаторов». Поле непаханное: громкого дела «историков-вредителей» еще вроде не было.
Спаси и сохрани  честных историков и публицистов, пишущих на исторические темы.
яя

(no subject)

Последнее время я часто задаю себе вопрос: что оставит после себя в истории поколение 90-ых?
В планетарных масштабах не мыслю — речь только о нас — тех, кто родился в СССР и обитает (физически или ментально) в постсоветском пространстве.
Наши прадеды совершили самую дерзкую революцию в истории человечества — разрушительную, кровавую и иррациональную. Но даже отъявленные скептики ( и я в том числе), не могут не согласиться с тем, что это был своего рода «штурм неба».  Беспрецедентный по масштабу, радикализму и трагическим последствиям..
Деды выиграли самую страшную войну в истории человечества. Кто-то скажет: «завалили трупами», «заградотрядами гнали в атаку.  Пусть так. Но выиграли. И создали империя, над которой ( как некогда над Британской) «никогда не заходило солнце». Некоторые называли ее «империей зла» — гипербола, конечно, но и «империей добра» я бы ее назвать не решился. Но выжившие продолжали жить. Не только выживать, но — жить.
Отцы же, вместе со старшими братьями, первыми открыли космическую эру.
Можно, конечно, пошутить, как в старом анекдоте про китайскую космическую программу: «сто миллионов держат рогатку, сто миллионов натягивают». Ну так вы организуйте эти сто миллионов, попробуйте.
Явление-то планетарного масштаба.
Ну, а мы?
Потребовали перемен, выбрали свободу, разрушили почти до основания…
А затем?
А затем наступило странное состояние безвременья, вызывающее ассоциации с погружением в черную дыру.
Знаете, я тут на даче в свободное от лихорадочного просматривания новостей время, почитываю старые книжки.
Византия.
Проходит век за веком, но по большому счету ничего не меняется.
На развалинах античной цивилизации живут вяловатые византийские греки (или греческие византийцы) — постепенно утрачивающие древнюю культуру, забывающие великую историю, все глубже погружающиеся в суету повседневного бытования. Средневековые афиняне даже не понимали, на развалинах чего они пасли своих коз.Искра интеллектуальной жизни сохранялась только в христианской церкви.
А над ними властвуют василевсы, автократоры, архонты и бесчисленные должностные лица помельче.
Периодически случаются восстания, мятежи и перевороты. Плодятся самозванцы.
Противостояние с Западом.
Элиты раскалываются и вновь срастаются, как кости юноши.
Провинции отвоевываются и утрачиваются вновь.
Толпы мигрантов, волны завоевателей проходят и уходят.
И снова — василевсы, автократоры и архонты…
Славословие сильных, как популярнейший поэтический жанр.
И ни тени свободы, ни намека на человеческое достоинство.
Тысячу лет.
Хорошо хоть Святую Софию отстроили.
Было что туркам передать.
Одновременно смотрю телевизор.
Жуткое ощущение дежавю.